— Неужто тебя искали?
— Да я-то кто такой? Отродясь с нечистью никаких дел не имел!
— А монашек имел?
— Мало ли, перекрестил кого, или там, не знаю, изгнал. Монахов нечисть не любит.
— Хм…
— Да и не от хорошей жизни люди в монахи идут. Может у него грехов за душой на сто лет молитв.
— Бывает, да. Знал таких?
— Знать не знал, а слышать слышал.
— Дальше что было? После того, как Вия привели.
— Я его подстрелил. Серебра в ствол всыпал, лоскутком от рясы запыжил и жахнул. Попал, вот те…
— Тише-тише, не поминай всуе, — Люциус не дал Ласке перекреститься, — Смотри, какой! Самого Вия подстрелил! А мне до сих пор не доложили. За что бы выпить?
— За упокой?
— Ха-ха-ха! — Люциус так бурно расхохотался, что чуть не упал, — За упокой души, чтоб ты знал, пьют про тех, у кого душа имеется, пусть и грешная.
— А у чудищ?
— Ведьмы, оборотни, колдуны, они по сути люди. Лешие, кикиморы и прочая нечисть, вот и Вий тот же — нелюди.
Сверху загрохотало, а потом из большого зала послышались звуки серьезной драки. Именно, что не битвы, а драки. Мало звенела сталь, больше стучало дерево, то об дерево, то об железо, то об людей.
Люциус бросился в зал. Ласка за ним. В зале шляхтичи бегали, кричали и махали саблями в воздух. Ласка сначала не понял, кто кого бьет, но из толпы к нему вылетела деревянная дубинка.
Увернулся. Дубинка тоже на ходу повернулась. Выпивши, Ласка никогда не брался за оружие, а из подходящих предметов под руку ничего не попало. Дубинка нападала со всех сторон, а Ласка вертелся посреди зала. Казалось бы, пьяный пытается танцевать вприсядку, а невидимка его бьет.
Но никакой невидимка не мог бы так прыгать, чтобы бить то справа, то сразу же слева. То сплеча, то наотмашь, то левой рукой. Дубинка летала и била сама по себе, не имея точки опоры.
Шляхтичи вернули сабли в ножны и стали прихлопывать и притоптывать в такт.
— Прекратить! — рявкнул Люциус и добавил длинное выражение на латыни.
Дубинка метнулась в сторону лестницы в верхние покои.
На полу зала лежали и сидели несколько клиентов Чорторыльского. Еще человек пять оставались на ногах, но тоже заметно побитые. На полу лежал Вольф.
— Атаман! С этого началось? — спросил Люциус, кивнув на Вольфа.
Атаманом звался главный из душегубов. Ласка не понял, должность это или прозвище, но понял, что в любом случае кого попало так не назовут. К своему возрасту, а выглядел он лет на сорок, Атаман не отрастил брюха и не сгорбил спину. Зато смог, в отличие от всех остальных, отбиться мечом от колдовской дубинки вчистую. Из тех, что не полегли и не попрятались, только у него на лице не было свежих следов ударов.