— Что такое? — сказал Чорторыльский, — Цыгане лошадей заговаривают, а воры собак? Слышал я про такое. Повесить его!
— Нет, — ответил Ласка.
— Что нет, почему нет?
— Несправедливо наказывать человека дважды за одно преступление. Если вешают и веревка рвется, значит, нет на то Божьей воли. И с собаками так же, наверное. Они к Богу ближе, веревку люди вьют, а собака — Божье создание.
— Я здесь справедливость! Что хочу, то и ворочу. Могу вообще без преступлений повесить. Как холопа, и на другом суку еще собак трусливых для полноты картины.
Вольф тем временем мелкими шагами приближался к открытой решетке. Ласке показалось, что он принюхивается. Когда все отвлеклись, Вольф рявкнул на собак, и те отбежали к противоположной стене, а он сам бросился в решетку.
— Куда он? — пожал плечами Чорторыльский.
— Пес с ним, — сказал Ласка.
— Пес с ним! — Чорторыльский захохотал, — Да там дюжина псов с ним! Пусть посидит на псарне, миски повылизывает.
Ласка сообразил, в чем дело. Если по ту сторону решетки ход выводил на псарню, то где-то есть двери, которыми на псарню ходят люди. Корм принести, нечистоты выгрести и еще тысяча дел. Собака притертую дверь не откроет, замок не нужен. И вор уж куда-куда, а на псарню не полезет, тоже повод замков не ставить. Еще там окна, само собой. Или даже дворик без крыши. Собаки же не улетят, а свет и самим собакам нужен, и для ухода за ними.
— Что там стол? — Чорторыльский оглянулся. Стол снова ломился от лакомств.
— Всем еще по чарке! И музыку!
Ласка, хотя и гнал водку, делал это не для того, чтобы пьянствовать самому. Сам он в свои небольшие годы и при стройном телосложении не мог похвастать устойчивостью к хмельному зелью. Просто одно из многих интересных дел. И пользу для хозяйства приносит.
Такими темпами его бы быстро споили до положения риз, когда бы не закуска. Надо быстрее говорить по делу, пока получается слова складывать. Но как влезть в беседу, никого не перебивая, когда в компании душегубов зашел разговор о бабах?
— Та що мени девки, — грустно сказал Богдан, самый большой и, похоже, самый младший из душегубов, — Ни яки кабацки девки з моею жинкою не зравняються.
— Ты же сам говорил, что жену татарам бросил, — сказал Анджей, — И говорил, было за что. Забыл?
— Так видьма же. Вид них так просто не видбудешся.
— Как это? Я не слышал? — спросил Люциус, когда Ласка уже собрался было сказать про живую воду.
— Да була у мене жинка, ведьма ведьмой из правобережья. На своем берегу не змогли ей пару знайти, видать. Но до чого гарна дивчина, глаз не отведешь. И шальная такая, ух! З одного боку и жинка венчанная, с другого как есть ведьма. Лаялись мы с ней постоянно на чем свет стоит. То она мне лавку об голову разобьет, то я ее вожжами выпорю. Один день разлаялись в сто первый раз, вона стрибнула на лошадь, да и поскакала, чорт знае куда. Я за ней. Тут, откуда ни возьмись, татары навстрич. Я кричу, повертай, мол. А вона отвечает, мол сам догони да повертай. Глумится, дура. Ей-то что, ее кобыла несе як порожне седло, а подо мной конь вже еле дышит. Я плюнул в сердцах та и повертался. Куда мне одному, да без шабли, да на уставшем коне супротив татар.