Внутри не было ни пачек пожелтевших банкнот, ни фамильных бриллиантов, ни золотых царских червонцев. Старуха Бороздова была не из тех, кто копит материальные богатства. На дне металлической коробки лежали всего две вещи.

Первым я достала толстый дневник в потрескавшемся, темно-коричневом кожаном переплете. Кожа была грубой выделки, углы затерты до состояния замши. Дневник был плотно, крест-накрест перевязан суровой пеньковой бечевкой. Я развязала узел и раскрыла страницы.

Бумага была плотной, шероховатой, с пожелтевшими от времени краями. Страницы были исписаны убористым, твердым мужским почерком. Синие чернила кое-где выцвели, но текст читался легко. Однако это были не мемуары о погоде или душевных терзаниях. Это был рабочий журнал мастера.

Я перевернула несколько страниц, и мое дыхание невольно замедлилось. За двадцать пять лет брака с реставратором-краснодеревщиком я, сама того не желая, впитала в себя огромный пласт знаний о дереве. Я знала, как пахнет скипидар, чем отличается текстура карельской березы от мореного дуба, и как сложно сделать идеальный невидимый стык.

Страницы дневника были заполнены потрясающе точными, выверенными до миллиметра эскизами. Я видела чертежи невероятных, сложных замковых соединений, где дерево должно было входить в дерево без единой капли клея или металлического гвоздя, образуя монолит. "Ласточкин хвост", "скрытый шип" - слова, которые я сотни раз слышала от Валентина, здесь приобретали форму совершенной геометрии.

Дальше шли формулы. Подробные, расписанные по граммам рецепты пропиток на основе пчелиного воска, льняного масла и древесных смол. Схемы резьбы, расчеты внутреннего напряжения древесных волокон. Это был не просто дневник безымянного столяра. Это был концентрат гениальности, утраченные технологии дореволюционного мастера, который чувствовал массив так, как хирург чувствует живую ткань. Дед Бороздовой, сгинувший в жерновах репрессий, был настоящим творцом. Не тем пластиковым, модным словом, которым Инга называла Валентина на светских тусовках, а творцом от земли и пота.

Я провела подушечками пальцев по чернильным линиям эскиза тяжелого дубового кресла. Эти знания стоили колоссальных денег. Для любого реставратора, для любого мебельного ателье этот дневник был бесценной находкой.

Я отложила кожаный том в сторону. На дне шкатулки оставалась вторая вещь.

Это был кусок старой, ломкой кальки, сложенный в несколько раз. Она была такой хрупкой, что я боялась порвать ее на сгибах. Я действовала максимально осторожно, разворачивая бумагу на гладкой поверхности кухонного стола, разглаживая края ладонями.