- Укрывайся, - инспектор перекинул тяжелую ткань спальника через нас обоих, натягивая жесткий край мне на плечи.
Это было сугубо физиологическое перемещение, лишенное всякого глянцевого романтизма из дешевых вечерних сериалов. Разделенные пластиковым тоннелем и торчащими рычагами раздаточной коробки, мы пытались найти позу, при которой драгоценное тепло наших тел не уходило бы в морозную пустоту салона. Под тяжестью синтепона холод заставил нас неизбежно сблизиться. Слава по-хозяйски, но без грубости притянул меня к себе, обхватив за плечо здоровой частью предплечья, стараясь не задеть меня своими обожженными кистями. Мой замерзший нос уткнулся в грубую, влажную ткань его штормовки.
Всю свою прошлую жизнь рядом с педантом Валентином я старалась быть максимально удобной и незаметной. Я ходила по нашему вылизанному, натертому пчелиным воском паркету в мягких розовых тапочках, боясь лишний раз скрипнуть половицей, пока муж слушал коллекционный виниловый джаз или размышлял над сложным реставрационным заказом. Я маниакально берегла его личные границы, его выверенную эстетику, его хрупкий душевный покой. Мое собственное тело, мои усталость и мелкие желания всегда отходили на второй план, растворяясь в бесконечной, правильной бытовой рутине хорошей жены. Валентин ненавидел неряшливость. Любое пятнышко на скатерти, неидеально отглаженный воротник или запах готовки на волосах вызывали у него глухое, брезгливое раздражение.
А сейчас я лежала в промерзшем насквозь УАЗе, затерянном в уральской глуши. На мне была чужая, застиранная фланелевая мужская рубашка в крупную клетку. Я не принимала горячий душ двое суток. Мои седые волосы, давно выбившиеся из строгого поликлинического пучка, спутались в жесткие, непослушные колтуны. От меня густо пахло дымом вчерашнего костра, едким адреналиновым потом, антисептиками из походной аптечки и сырой шерстью Бурана. Мои колени под плотной мембраной брюк покрылись синяками, а руки были замотаны грязными, пропитанными сукровицей бинтами. По меркам моего эстета-бывшего мужа, да и по меркам той самой Инги из умного дома, я представляла собой жалкое, антисанитарное зрелище.
Но прижатая к этому большому, напряженному мужскому телу, я испытывала небывалое, железобетонное чувство защиты. Мелкая, агрессивная дрожь, бившая меня последние полчаса из-за промокшей одежды, начала медленно отступать. Пространство под зимним спальником постепенно заполнялось нашим общим, живым теплом.
Слава дышал ровно, глубоко, без суеты. Его широкая грудная клетка мерно вздымалась под моей щекой в такт ударам сердца. Я слушала этот низкий, спокойный ритм, и внутри меня словно таяли глыбы многолетнего льда. Растворялись остатки той въедливой, липкой тоски, которая душила меня первый месяц после развода. Уходил страх перед одинокой пенсией, перед ненужностью и надвигающейся старостью.