- Каков вердикт, старшая сестра? - спросил он, чуть приподняв густые, припорошенные снежной пылью брови.

- Мы передадим всё это в государственный областной исторический архив и музей дерева. Безвозмездно. От имени семьи Бороздовых, - ответила я, бережно поглаживая корешок дневника костяшками пальцев. - Пусть эти сложные пространственные узлы изучают студенты-реставраторы на факультетах. Это должно принадлежать истории родного края, а не обслуживать комплексы частных эгоистов.

Инспектор коротко, весомо кивнул.

- Правильно, Спицына, - он тяжело поднялся с чурбака, привычно поправляя съехавший ремень карабина на плече. - Лес торгашей не любит. Тайга всегда свое забирает, а чужое, гнилое выплевывает. Собираем макулатуру, пока вековая бумага свежей сырости не набрала.

Логистика процесса требовала жесткого, педантичного контроля. Мы категорически не могли просто свалить столетние документы на дно штурмового рюкзака. Резкий перепад температур при возвращении, конденсат или случайный дождь на тропе мгновенно превратили бы бесценную целлюлозу в плесневелую труху. Слава, как бывший профессиональный спасатель, подошел к своему вещмешку и вытащил из бокового отсека два специальных гермопакета из толстого армированного пластика с надежными закручивающимися клапанами.

Началась методичная, монотонная работа, которая сильно осложнялась нашим текущим физическим состоянием.

Мои порезы от сланца навязчиво пульсировали, не позволяя нормально свести фаланги. Ладони Славы, содранные до кровавого мяса жестким нейлоновым паракордом на болоте, тоже были надежно спрятаны под многослойными бинтами. Мы действовали как слаженный хирургический расчет во время долгой операции. Я аккуратно, подцепляя локтями и запястьями, подавала ему тугие, перевязанные истлевшей бечевкой тубусы с калькой. Инспектор, морщась от трения жесткого пластика о свои раны, бережно засовывал их внутрь гермомешков. Затем мы вместе выдавливали лишний воздух - я наваливалась на пакет предплечьями, прижимая его к столу, а он быстро закручивал горловину и с глухим щелчком фиксировал пластиковый фастекс.

Никаких лишних слов. Никаких охов, суеты или взаимных жалоб на боль. Только сухой шелест старой вощеной бумаги, стук пластиковых застежек и наше тяжелое, размеренное дыхание. Деревянные лекала, выточенные до шелковистого матового блеска, мы обернули в мою запасную флисовую кофту, чтобы они не побили друг друга в дороге, и уложили на самое дно моего тридцатилитрового рюкзака.

Когда последний, самый объемный пакет был запечатан и отправлен в нутро походного мешка, я выпрямилась, разминая затекшую поясницу. Дело было сделано. Миссия выполнена. Оставалось только закинуть широкие лямки на плечи, спуститься с каменистого перевала к оставленному на обочине УАЗу и вернуться в цивилизацию с чувством выполненного долга.