— Откуда ты… А, блокнот нашел. Стефан, она взрослая женщина. Она экономит тот аванс, что я ей дал. Она хочет сама. Ты же знаешь её характер — она ни за что не возьмет деньги, если будет чувствовать себя обязанной.
— Она не будет «хотеть сама» мыть полы в «Милосердии»! — рявкнул я так, что на столе звякнула посуда. — Спектакль окончен, Давид. Мне плевать на инкогнито. Мне плевать на всё. Гони мою машину к КПП. Не тот внедорожник для завхоза, а мой «Майбах». И мои вещи. Черный кофр из сейфа в твоем кабинете. У тебя тридцать минут.
— Стефан, ты уверен? Она испугается. Ты разрушишь то, что вы построили…
— Я разрушу этот хоспис, если она проведет там еще хоть один час! — я нажал отбой.
Я зашел в ванную. В зеркале на меня смотрел обросший мужик с диким взглядом. Я взял бритву. Руки не дрожали. С каждым движением лезвия, с каждым клоком бороды, падающим в раковину, «Степан» исчезал. Проявлялись скулы, жесткая линия подбородка, шрам на щеке больше не казался отметиной бродяги — теперь это был след воина.
Я надел черную водолазку из тонкой шерсти и брюки — единственные приличные вещи, которые Давид привез мне в самом начале «ссылки».
Через двадцать минут я уже шел к воротам «Феникса». Охрана на КПП, завидев меня, вытянулась во фрунт. Они знали, чей это санаторий, даже если я не светился в документах.
У ворот урчал мотором черный лакированный зверь. Моя машина. Мой водитель, Антон, выскочил, распахивая дверь. В его глазах я прочитал немой вопрос, но он промолчал — он работал со мной десять лет и знал: когда у Баженова такой взгляд, лучше не дышать.
— В город, — бросил я, садясь в прохладную глубину салона. — Хоспис «Милосердие». Живо.
Машина рванула с места. Я смотрел в окно на мелькающие деревья и чувствовал, как внутри меня восстает из пепла та самая империя, которую я пытался похоронить. Я вспоминал Макара. Вспоминал его желтую куртку. Вспоминал, как он называл её «старухой».
«Ты даже не представляешь, парень, в какую мясорубку ты попал», — подумал я.
Мы въехали в промзону. Здание хосписа выглядело как плевок на лице города. Облупившаяся краска, тусклые окна, грязный снег у входа.
Я увидел её почти сразу.
Есения выбежала из дверей, кутаясь в свой куцый пуховик. Она выглядела растерянной, растрепанной, в руках сжимала свою сумку. Она явно спешила на маршрутку, не замечая ничего вокруг. Её лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени. Запах этого места, кажется, преследовал её даже на улице — запах безнадеги и смерти.
Я почувствовал, как сердце сжалось от невыносимой боли. Моя Еся. Моя бирюзовая леди. В этом сером аду.