Духовка тихо гудела, и этот звук казался мне самым уютным на свете. По кухне плыл густой, пряный аромат розмарина и печеных яблок. Я приоткрыла дверцу, и в лицо ударило горячим паром. Гусь выходил идеальным: корочка уже стала глянцево-коричневой, именно такой, как любил Макар. Жир шипел, стекая на противень, словно аплодировал моим стараниям.
Я осторожно полила тушку вытопившимся соком. Двадцать лет. Фарфоровая свадьба.
Цифра в голове не укладывалась. Казалось, только вчера мы, глупые и счастливые студенты, клеили дешевые обои в нашей первой съемной однушке и ели пельмени из одной тарелки, потому что вторую разбили при переезде. А теперь…
Я выпрямилась, чувствуя привычное напряжение в пояснице — сказывалась смена в больнице. Сегодня был тяжелый день: два инсультника и спинальник весом под сто килограммов. Мои руки, привыкшие разминать чужую боль, сейчас слегка подрагивали, удерживая тяжелую ложку. Но это была приятная усталость.
На столе в гостиной уже стоял наш парадный сервиз — белый, с тонкой золотой каймой. Я доставала его редко, берегла. Макар всегда смеялся над этим: «Еся, вещи нужны, чтобы ими пользоваться, а не пыль собирать». Но сегодня случай особый.
Я подошла к зеркалу в прихожей, критически оглядывая себя.
Платье глубокого винного цвета сидело плотно. Может быть, даже слишком плотно — за последние пару лет я немного раздалась в бедрах, но Макар утверждал, что ему так нравится даже больше. «Есть за что подержаться», — говорил он, шлепая меня пониже спины, когда проходил мимо на кухню.
Я поправила выбившуюся прядь русых волос. В уголках глаз залегли лучики морщинок. Неглубоких, но заметных, если присмотреться. Я коснулась их пальцем.
— Ну а что ты хотела, Есения Павловна? — прошептала я своему отражению. — Сорок один год, не девочка. Зато ты спасла его. Вы победили.
Взгляд упал на свадебное фото в рамке на комоде. Макар там совсем мальчишка, худой, с вихрами. И сейчас — статный, широкоплечий мужчина, который выглядит лучше, чем десять лет назад.
Никто не верил, что он встанет. Пять лет назад, когда искореженный металл его машины разрезали спасатели, врачи давали мне сухие, как осенние листья, прогнозы. «Готовьтесь к коляске». «Овощ». «Чудес не бывает».
Я продала тогда всё, что могла. Мамины серьги, дачу, отложенные на учебу Полины деньги (слава богу, дочь поступила на бюджет). Я сутками дежурила у его кровати. Я выучила анатомию его тела лучше, чем свою собственную. Каждую мышцу, каждый нерв. Я массировала его ноги по шесть часов в день, прерываясь только на то, чтобы поменять судно или влить в него бульон. Мои руки тогда стерлись в кровь от жестких простыней и бесконечных растираний.