Я, признаюсь честно, пришёл в гости больше из вежливости, ибо и так поступил довольно невоспитанно, откладывая приглашение. Больше такое продолжаться не могло, так что прибыл в Великодомье, в особняк родителей Иды, где меня приняли, словно родного, осыпав благостями (в основном состоящими из холодных закусок, горячего, и разнообразного хмельного) и воспев всякие славные песни за «великие подвиги» в Шестнадцатом андерите и Солнечном павильоне.

Званый обед, устроенный в мою честь, плавно перетёк в ранний ужин, каким-то неведомым образом для меня обернувшийся светским приёмом, куда нагрянуло несколько друзей семьи Рефрейр и представителей из их Великого Дома.

У Чаек множество ветвей, занимающих разное (но всегда высокое) положение в обществе, в городе, в правительстве, но больше всего влияния у этого рода в торговле. Деловые связи с Нуматием, Аденом и Донгоном принесли им много денег, а дружба с другим Домом — Грачами (или Синицами, как до сих пор называют по старой памяти), сделала их довольно… заметными. И теперь, внезапно для себя, я стал для них… хм… зримым.

Общество было хоть и небольшим, но любознательным, и рекомендации Конрада Рефрейра на мой счёт сыграли в положительном ключе. Как шепнула мне Ида, улучив момент — я всех очаровал.

Для этих господ ваш покорный слуга — всего понемногу: благородный затворник, как и вся его семья избегающий светской жизни; человек со странностями, рвущийся в Ил; храбрец (это не мои слова) и первооткрыватель новых земель; герой, столкнувшийся с самим суани и спасший (что тоже ложь) юную колдунью одной из ветвей Великого Дома.

Все хотели со мной поговорить и я, не собираясь расстраивать Иду, забил ногами в чулан своё нежелание быть на виду, став самым обходительным человеком этого дня. Рассказывая десятки историй про Ил, отвечая на сотни вопросов и проводя своё время в не свойственной мне болтовне.

Когда стемнело, в сад, к беседкам, принесли множество каштановых ламп, разожгли уголь, и над лугом, розовыми клумбами и зелёным лабиринтом начал распространяться аромат жареного мяса.

Над ним колдовал Ларченков. Огромный, в ливрее едва не лопавшейся у него на плечах, с волосами, убранными под сетку, он выглядел с одной стороны странно, с другой, совершенно органично, когда большой двузубой вилкой складывал на широкое блюдо очередные хорошо прожаренные куски ягнёнка.

Я стоял у беседки, наконец-то получив небольшую передышку от чужого внимания, слушая, как скворчит мясо и наблюдая за ловкими движениями росса, голой рукой подбрасывающего уголь в жерло садовой печи.