— Прости. Я сглупил.

Она покосилась на меня:

— Тем, что пошёл в лабораторию? Я ничуть не лучше тебя. Но, полагаю, от него мы бы всё равно не убежали, просто не успели бы покинуть Печь. Всё. Я готова. Надо идти.

— Куда?

— Прямо, а потом первая лестница вверх на ярус, вокруг двора, в самое дальнее и разрушенное крыло.

И мы пошли, вслушиваясь в тягостную тишину.

— Скажи, — спросил я негромко. — Что это вообще было?

Ида, стараясь не касаться раненой рукой стены, быстро глянула, не понимая.

— Палец ему в глаз, — пояснил я. — Признаюсь, я впечатлён, и твоей смелостью и тем, как ты рискнула.

— Уроки Ларченкова. Он сказал как-то, если тебя к стене прижал ошкуй, то шансов нет. Белый медведь сильнее любого человека и противостоять ему без оружия бессмысленно. Единственный вариант — попробовать воткнуть палец хищнику в глаз.

Я немного сбился с шага:

— И что? Помогает?

— Ларченков говорит, ни разу никому не помогло. Но можно удовлетвориться перед смертью тем, что ошкую есть тебя будет уже не так приятно, как если бы ты этого не сделал.

Я рассмеялся:

— Самое смешное, что я слышал в этом месяце. Нелепое и совершенно смешное.

— Обращайся, — она с достоинством приняла комплимент, как королева по праву полагающийся ей венец и, несмотря на бледность и боль, терзавшую её руку, ухмыльнулась: — Но сработало же.

— Дери его совы, да.

— Он не ослеп. Эти существа восстанавливаются благодаря Илу.

— А рука?

— Не думала, что это возможно провернуть простому человеку, но руки у него больше нет, благодаря твоему клинку.

Запахло дымом пожара, и мы оказались у провала, того самого, из которого ранее смотрели на лагерь, разбитый во внутреннем дворе Печи. Теперь его не было — лишь обожжённый камень, каркас одной из палаток и обгоревшие скелеты. Не знаю, все ли остались здесь, кто пришёл из Айурэ, или кому-то повезло убежать, но выглядело это словно муравейник, в который злой ребёнок сунул головешку.

Из раскопа поднимался густой столб дыма, уходящий высоко в безоблачное небо — провал, через который вниз проник вьитини. В лаборатории всё ещё продолжал бушевать мощный пожар.

…Он вышел во двор, чуть сгорбившись, с окровавленной тряпкой на левой культе. В обожжённом камзоле, от красоты которого не осталось ни следа, с потёками крови в углах рта и ярко-сияющим стеклом, выпирающим из черепа, казалось разросшимся за этот час, ещё больше захватившим лицо. Волосы торчали в беспорядке, а сам он уже походил не на человека, а на человекоподобное чудовище, разом потерявшее весь аристократизм, изящество и утончённость.

Перед нами был раненый, но всё ещё очень опасный дикий зверь.