Свежая могила была одна. Холм ещё не осел, земля была рыжей, глинистой, перемешанной с лапником. Над печальным холмом возвышался временный деревянный крест. Венки – много венков, плотным валом, как бывает, когда хоронят человека из хорошей семьи и молодого: от родителей, от сестёр, от Московского дворянского собрания, от рода Стужевых, от каких-то Оболенских, Шереметевых, Долгомировых. Ленты намокли и обвисли. Живые цветы, которые неделю назад, наверное, стоили целое состояние, потемнели и сникли.
Я посветил на табличку.
«Княжна Елизавета Андреевна Зарецкая. 19 лет».
Девятнадцать. Моей Кате двадцать три. Я постоял, дождался, пока внутри перестанет болеть то, чему болеть было не положено, и присел на корточки у холма.
– Я тебя слышу, – сказал я вполголоса.
Всё. Граница перейдена. Где-то в Москве отец Никодим, может быть, сейчас проснулся в холодном поту. А может, спокойно спит. Ну что ж, заодно и проверим.
Несколько секунд было тихо. Потом над холмом, у самого креста, что-то шевельнулось. Не тень, не туман – ничего, что можно было бы увидеть. Просто воздух стал другим. Плотнее. Холоднее. На лентах венков выступил иней, и мокрый шёлк захрустел, как бумага.
– Правда слышишь? – спросил голос. Он был совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. – Это не… Ты не снишься мне?
– Мёртвым ничего не снится, – сказал я. – Это я знаю точно. По работе.
Она тихо засмеялась. Смех вышел ломкий, растерянный, но живой – если про мёртвых вообще можно так сказать.
– Ты странный. Все говорят, Ратмировы надменные. А ты сидишь на корточках в грязи и шутишь.
– Надменные остались в Москве. Меня сюда сослали как раз за то, что я с вами разговариваю. – Я поставил фонарь на землю, чтобы свет не бил в крест. – Расскажи, что случилось. По порядку. Где, когда, кто был рядом.
– Ты говоришь, как полицейский.
– Почти угадала.
Она помолчала, собираясь с духом. Я ждал. Я умею ждать: в моей профессии это половина работы. Живые свидетели тоже не любят начинать с главного, они ходят вокруг, как кот вокруг горячей миски, а ты сидишь и ждёшь, пока они сами подойдут.
– Это было двенадцать дней назад, – наконец сказала Лиза. – У нас в усадьбе, за рощей. Был ужин, отец принимал гостей. Человек сорок, вся округа и из Москвы многие. Я ушла… вышла подышать. В парк, к пруду. Там беседка у воды, старая, ещё прабабушкина. Было темно, фонари у пруда не горят с лета, отец всё собирается починить.
Она запнулась на «вышла подышать». Совсем чуть-чуть, на полслова. Но я двадцать лет слушал родственников и свидетелей, которые рассказывали мне, как нашли тело, где были в ту ночь и что видели, и научился отличать правду от того, что человек приготовил заранее. Девятнадцатилетние княжны не ходят «подышать» в тёмный парк к старой беседке, когда в доме сорок гостей. Туда ходят на свидания».