Желая ее приободрить, я говорю, что все образуется, мы найдем решение, что она не одна, но она качает головой. Ей легче меня обвинить в своих страданиях, чем признать, что она связала свою жизнь с дурным человеком.
— Позвольте мне пройти! — шепчет она.
Не в силах перечить, я подчиняюсь и освобождаю путь к двери.
— Мой телефонный номер у вас есть. Звоните в любое время, правда. Я отвечу. Договорились? Мадам Буажоли? Мадам Буажоли!
Слишком поздно, она уже ушла.
Я полный кретин. Она не вернется.
Абигаэль Сейчас
Габриэль, узнав о беременности Зоэ, приехал ко мне. Я его не ждала, ведь была не суббота. Такие вещи меня пугают. В своем состоянии я сюрпризов не люблю. Но он явно об этом не задумался, запрыгнул в машину и помчался в Женевиньи, не удосужившись меня предупредить.
Он ходил взад-вперед и бесконечно повторял: «Я же обещал, я не хотел нарушать наш уговор». Дрожащими руками он хватался за голову. Таким взволнованным я не видела его много лет с того самого момента, когда после похорон он решил уйти из дома, побросав в рюкзак все, что попалось ему под руку без разбора.
Его обуревал страх. Он терял над собой контроль. Я видела, как одна за другой на него накатывали разные эмоции, как он старался не дать гневу, подозрительности, непониманию, отчаянию, безысходности завладеть им. Они обдавали меня холодом, точно резкие порывы ветра, что предшествуют урагану. Из-за всего этого у меня закружилась голова. Габриэль совершенно не выносил подобных всплесков внутреннего беспокойства. Он либо начинал рисовать и таким образом высвобождал свои тревоги, либо отправлялся на многокилометровую пробежку в надежде оторваться от мрачных мыслей, либо подавлял их, но тогда они травили его изнутри.
Я молча наблюдала за ним, опасаясь, как бы из его смятения не возник страшный спутник нашего детства — жестокость, что текла в жилах нашего отца и с годами превратила маму, мою фею, в безвольное существо, застрявшее в отрицании и ложных надеждах, как чайка — в нефтяном пятне на море.
А потом были похороны.
Не хочу я сегодня думать о похоронах.
Не хочу думать о маме. Стоп.
Мне плохо. Кажется, меня накачали лекарствами. Другого объяснения не нахожу. В последнее время я иногда будто где-то не здесь. Может быть, сестра Мари-Клотильда вовсе не такая милая, какой кажется. Что я ела сегодня утром? Куда она могла подсыпать лекарство? Не могу вспомнить свой последний прием пищи. Странно. Монастырская еда, конечно, далека от высокой кухни, но не настолько отвратительна, чтобы у меня от завтрака развилась посттравматическая амнезия. Уж не сумасшедшая ли я? Нет. Прочь такие мысли. В голове все путается. Из-за чего я вообще оказалась здесь? Сделала нечто плохое? Совершила преступление? Лгать мне доводилось, что правда, то правда, но неужели моя ложь кому-то навредила?