Вот он, настоящий закон джунглей: никогда не бросай брата или сестру, это единственный способ выжить.
Мне надо идти ему на помощь.
Абигаэль 21 час 41 минута
Габриэль бежит по лесу. Не раздумывает. Просто бежит. Он больше не боится. Не боится колючих кустов, царапающих ему ноги, скользкой грязи, острых, как лезвие бритвы, листьев, хлещущих по лицу, он больше не боится сгущающегося мрака, черных ветвей, которые смыкаются за ним, отрезая путь назад, он больше не боится погрузиться во тьму, в страх, что может сдавить грудь и парализовать все тело.
Боится он только одного — потерять свою спасительницу, свою чудесную семью, которую благодаря Зоэ ему удалось создать на руинах разрушенного детства.
Он бежит так быстро, как никогда в жизни не бегал. Он бежит так быстро, как я двадцать семь лет назад, когда выскочила из бойлерной, услышав, что мама сквозь слезы умоляет отца отпустить моего брата. Он бежит, как бегут, когда их любимые в опасности, и ничего больше не существует. Мне хочется раздвинуть ветви, крапиву и колючие кусты; мне хочется вымостить ему путь, вырвать корни, о которые он запинается; мне хочется зажечь свет и озарить темный лес, прошептать ему на ухо, что он не один, что человек никогда не бывает один, если у него есть сестра или брат. Об этом я знаю благодаря ему, как и о многом другом, ради чего стоит жить. Мне хотелось бы просто держать его за руку. Для этого я даже готова пожертвовать собой. Но мою жизнь отдать нельзя, да и не нужна она ему. Габриэль чувствует лес, он носит его в своей душе, все время рисуя его и только его. Мой брат знает, что везде и всегда есть только один возможный путь — вперед. Ему нужны Зоэ и Летиция, они его жизнь и отрада. Однажды я все-таки заставлю его понять, что без меня он справится. А вот без них — точно не сможет.
Абигаэль 21 час 49 минут
Если бы могла, я бы заплакала. Но с тех похорон я не проронила ни единой слезинки. Мне плохо.
Воспоминания с трудом всплывают из моего подсознания, словно пузырьки воздуха, которые долго накапливались в запертом чане с нечистотами и теперь поднимаются на поверхность. Я пытаюсь их ухватить, как всегда, все и сразу. Мозг не желает ничего знать. Почему эта история вечно повторяется? Почему чужие страдания нас ничему не учат?
Нас папа не бил никогда. Бывало, Габриэль вмешивался и попадал под горячую руку, отец его отталкивал, но его гнев никогда не был направлен на моего брата. Мама твердила: «Он хороший отец». Она убеждала в этом нашу тетю Полину, которая столько раз умоляла ее развестись. Она повторяла это Габриэлю, когда его ненависть к тому, кого он называл своим родителем, вырывалась наружу. Она верила, и эта вера была наикрепчайшим звеном тех оков, которые не давали ей уйти. Мы невольно оказались цементом в стенах ее тюрьмы. Долгое время я считала абсолютно нормальным, когда папы периодически дают подзатыльник мамам, если у тех пригорит антрекот или рубашка будет выстирана неидеально. Я думала, что любовь и вспыльчивость ходят бок о бок. Возможно, именно поэтому я так и не вышла замуж — хотела быть уверена, что навсегда останусь свободной телом, свободной в своих поступках и решениях. Я в курсе статистики. Габриэль мне часто о ней говорил. Я прекрасно знаю, что у меня велики шансы стать той, кто будет терпеть побои, оскорбления и приказы мужа-тирана. Ведь я это видела с раннего детства. Слова улетучиваются, поступки остаются в памяти. И то, чему мы научились, глядя на родителей, по сути, не забывается никогда.