В тот же вечер Габриэль позвонил в дверь Зоэ. На улице дождь лил как из ведра, а он был без пальто. С его темных растрепанных волос стекала вода. Он похудел, выглядел несчастным. Зоэ появилась на пороге с грязной головой и в огромной, размера XXL, толстовке с логотипом нью-йоркского марафона, на котором шпиль Эмпайр-стейт-билдинга венчало пятно от кетчупа. Она бы скорее умерла, чем побежала марафон, но из этой кофты, забытой у нее дома Габриэлем, она не вылезала и не стирала ее. Он тут же взял ее лицо в ладони и поцеловал так, будто дверь ему отворила Шэрон Стоун, будто этот поцелуй был последним перед надвигающимся концом света. Зоэ чувствовала, как ее толстовка намокает от его одежды, чувствовала руки Габриэля в своих волосах, его горячие губы на своих губах, щеках, на лбу. Взорвись в тот момент дом напротив, ни он, ни она этого бы не заметили.
Несколько минут спустя Зоэ каким-то удивительным образом нашла в себе силы отстраниться и с твердостью, какую ей придавало грядущее материнство, заявила Габриэлю:
— Если вернешься, то это будет навсегда.
С округлившимся животиком она показалась ему безумно красивой, и он готов был пообещать ей почти все, что угодно. Назавтра Габриэль, зарекавшийся никогда не создавать семью, переехал к Зоэ.
Следующие несколько недель превратились в их медовый месяц. Остальной мир перестал для них существовать. Габриэль клал руку на живот своей любимой, чтобы не пропустить ни малейшего шевеления ребенка, и они часы напролет проводили вместе под мансардной крышей квартирки Зоэ, обсуждая имена, методы воспитания и марки бутылочек для молочных смесей. Софьян, узнав о чудесном возвращении моего брата, посоветовал Зоэ не обольщаться. Габриэль как-никак уже бросал ее, беременную, больше чем на два месяца. Родители Зоэ, которые не были знакомы с Габриэлем, тоже беспокоились. Советы и предостережения близких влетали в одно ухо Зоэ и тут же вылетали из другого. Она даже стала реже общаться с родными и друзьями — не хотела, чтобы их негатив омрачал ее невероятное счастье быть теперь частью маленькой семьи из двух с половиной человек.
Кабинет доктора Гарнье Пятница, 17 часов
Она в приемной, на ней белая блузка, идеально сидящие джинсы. Я трижды написал ей на электронную почту, чтобы узнать, оставлять ли за ней ее обычное пятничное время, хотя мог бы обойтись и одним сообщением. В минувшую пятницу я впервые прождал ее напрасно. Позже, в понедельник, она все-таки коротко ответила, заверив меня, что на этой неделе придет, как обычно. Мое беспокойство о ней выходит за рамки заботы психиатра о пациенте, оказавшемся в трудной ситуации. Если бы она не пришла, я не простил бы себе сказанное в прошлый раз. Мне никак не удавалось убедить себя, что я не должен считать своим личным делом ее освобождение от влияния партнера, а настоящая тому причина — ее схожесть с моей дочерью. Я совершенно точно испытываю к ней отцовские чувства, и они мешают мне сохранять профессиональную дистанцию. По-хорошему, сейчас нужно порекомендовать ей обратиться к другому психотерапевту, но я не могу себя заставить…