— Не знаю…
— Не думаете ли вы, что живи с ним любая другая женщина, она бы тоже его в конце концов, выражаясь вашими словами, «довела до предела» и однажды получила бы от него пощечину?
Выдержав паузу, она нехотя признает:
— Возможно…
— Следовательно, такое могло произойти когда угодно, с кем угодно, и это доказывает, что его агрессия не связана именно с вами, ведь так?
Наполовину убежденная, она медленно кивает головой.
— Когда чуть раньше я вас спросил, принимаетесь ли вы бить людей, если они доводят вас до предела, вы сказали: «Я не такая». Что вы подразумевали под «не такая»?
— Ну, я хотела сказать, что не проявляю агрессию по отношению к другому человеку.
— Значит, ваш супруг агрессию проявляет?
Она машинально начинает крутить кольцо на безымянном пальце. Интересно, она трогает его, стараясь напомнить себе, что должна оставаться преданной своему мужу, или в глубине души желает сорвать кольцо с пальца и разорвать цепи, которые оно олицетворяет?
— В некоторых случаях — да.
— И в тех случаях, когда он проявляет агрессию, кто становится жертвой этой самой агрессии?
Ее глаза вновь начинают блестеть, одна слезинка, смешавшись с тушью, скатывается по щеке.
— Я…
Протягиваю ей коробку салфеток. Когда пациент плачет, и эмоции выходят наружу, это всегда хорошо: значит, между нами разрушается барьер, возникает доверие.
— Возьмите салфетку, мадам Буажоли, не стоит стесняться слез…
Она то и дело вытирает глаза, но слезы продолжают литься.
— Вы же понимаете, что это означает, правда?
— Да…
Она крепко обхватывает себя руками, будто стараясь не упасть.
— Произнесите это вслух, пожалуйста.
— Это означает, что вы правы… я… если я жертва его агрессии, то я жертва… домашнего насилия.
Абигаэль Сейчас
Дом Алины и Жан-Батиста Паскье в Ольне-ле-Роз располагался идеально: в пятнадцати минутах ходьбы от клиники, где Жан-Батист спасал детей, и в восьми минутах — от электрички до Северного вокзала Парижа, куда Алина каждое утро отправлялась бороться с перхотью у французов. Как она и спланировала в детстве, у семьи была веранда с видом на сад (клочок зеленого газона с яблоней, барбекю и качелями), а прямо за садом начинался «лесок». Словом «лесок» Паскье называли несколько гектаров топкого, непригодного для строительства участка, поросшего соснами, буками и болотными дубами, который служил границей между Ольне-ле-Роз и столь же симпатичным, пусть и менее шикарным, Аньер-ле-Коклико. Это была полоска дикого заросшего леса с вечно сырыми необустроенными тропинками, зажатая между двумя пригородными населенными пунктами с частной застройкой, на севере лес упирался в скоростную трассу, на юге — в окружную автомагистраль; чтобы защитить эти жалкие остатки растительности, их включили в перечень объектов охраны окружающей среды.