Она уставилась на свои руки, на безымянный палец с кольцом, и, сильно побледнев, продолжила:
— Странно, когда он сегодня говорит таким тоном, я делаю все, чтобы его успокоить, никогда не подливаю масла в огонь… А тогда я не подозревала о… о таком свойстве его характера.
— А что же теперь?
— Теперь я понимаю, что он способен выйти из себя, и стараюсь быть осторожной.
— Вы хотите сказать «послушной»? Умолкаете, когда он требует замолчать?
— Да.
— Почему?
Ее усталый взгляд устремлен в окно. Она выглядит совершенно измученной.
— Потому что… не хочу усугублять ситуацию. Раньше я его не боялась, а сейчас иногда боюсь.
— Чего именно боитесь?
Ее стало потряхивать. Пережить тот момент заново — настоящее испытание.
— Боюсь, что опять придется терпеть боль, что нас услышат, что попаду в больницу и там снова придется лгать… Поначалу я ведь не думала, что он… Короче, я не только не прекратила, но еще громче запела, с бо́льшим воодушевлением… И тогда…
Она умолкает на полуслове, глаза наполняются слезами. А когда она решается продолжить рассказ, ее речь звучит прерывисто, голос то и дело срывается.
— И тогда он злобно заорал на меня: «Заткнись, черт побери, это невыносимо!» Меня взбесило, что он позволил себе такой тон в отношении меня, посмел приказывать мне замолчать, поэтому я не остановилась, а, наоборот, начала танцевать по всей комнате. И… и споткнулась о ведро с краской. Оно стояло на газете, однако краска разлилась не только на нее, но и на паркет, который он укладывал два дня… тут я… не знаю, это было так нелепо, огромная лужа розовой краски на новехоньком полу… я… расхохоталась, и… в тот самый момент…
Она замолкает и начинает плакать. Говорить вслух, возможно, впервые, о том случае для нее тяжело. Внезапно она осознает, что как бы она ни преуменьшала серьезность произошедшего в тот день, именно тогда ее жизнь разбилась вдребезги.
— Продолжайте.
Я протягиваю ей пачку салфеток. Она берет одну, но лишь вяло держит в руках и слез не утирает. И наконец еле слышно шепчет:
— Тут мне прилетела пощечина.
Воцарилась тишина, которую я нарушил далеко не сразу. Эти четыре слова повисли между нами, она осознавала их тяжесть, их реальность.
Очень осторожно, понимая, каких усилий стоит ей это признание, я спрашиваю:
— Вы говорите, прилетела пощечина… Она же прилетела не сама по себе. Вы хотите сказать, что он дал вам пощечину?
Тихие слезы текли по ее щекам.
— Он действительно не контролировал себя… Все произошло так быстро и неожиданно, что он в ужасе прижал руки ко рту, он был ошарашен поболее моего… И тут же бросился извиняться. Он сказал: «О Господи, прости, любовь моя, мне очень жаль. Ты же знаешь, я бы никогда не ударил тебя». Потом он обнял меня и все повторял: «Прости, прости, прости, не знаю, что на меня нашло».