Кто же умер тогда? Я думаю о той песне, и у меня в голове все мигает, как светодиодные экраны на Таймс-сквер. Шарфик в гробу, с маргаритками на голубом фоне. Я точно знаю, что такой был у мамы. Нет. Все не то, я сбиваюсь с мысли. Тревога твердым комком встает у меня в горле и перекрывает дыхание.
Слышу, как звонят к вечерне, скоро время ужина. Порой я чувствую себя такой одинокой, такой измотанной! Все из-за этих нейронов в мозгу, которые заставляют меня думать. Триллионы связей в секунду. IQ — 153 балла, если верить странным тестам, которые меня заставляла проходить доктор Ассан. На семь баллов меньше, чем у Альберта Эйнштейна. Между гениальностью и безумием разница в семь баллов? Мой мозг, заполоненный черными ветвями и способный, как говорил отец, сделать меня первой женщиной, ступившей на Луну, в действительности не может вспомнить простую вещь: кто же умер, Абигаэль?
Надо бы сконцентрироваться на дыхании. Подумать о докторе Ассан. О безопасности, которую я испытывала в ее залитом солнцем кабинете. О ее милой улыбке. Услышать ее голос, приглушенный, искаженный, идущий словно из какой-то глубины, из-под толщи минувшего времени: «Все, что ты, Абигаэль, проживаешь, слышишь и видишь, записывается где-то на подкорке твоего головного мозга. Способность это вспомнить зависит от умения искать воспоминание в правильном месте. Иногда достаточно какого-нибудь запаха, песни, слова, малейшей детали, чтобы вдруг всплыло воспоминание, которое ты подавляла. Это как со спичкой: чиркнешь ею о коробок — и появится свет».
Мой мозг — величайшая библиотека мира. Бесконечные стеллажи высотой до небес. Пытаться ухватить какое-либо воспоминание — то же, что искать определенную книгу в необъятной коллекции. Куда же я засунула эти проклятые похороны? Знаю, что они где-то здесь, но мое подсознание блокирует к ним доступ. Они заперты в дальней комнате, в забытых архивах среди покрытых плесенью, рассыпающихся книг, томящихся под слоем пыли и паутины.
Ключ от архивной комнаты я потеряла. Вот только почему?
Хотела себя защитить. Но от чего?
Знаю, воспоминание где-то здесь, я могу дотронуться до него кончиками пальцев. Имя крутится на языке, но я не способна его произнести. Пытаюсь уловить дуновения воздуха. Всякий раз, приближаясь к запертой двери, я чувствую, как мне на шею ложится чудовищная тень правды, и я отшатываюсь.
Я ухожу прочь от двери.
И мгновенно успокаиваюсь.
По сути, я не изменилась. В детстве я предпочитала стирать из своей памяти вспышки чудовищной отцовской ярости и страх мамы. Я помнила только те дни, когда отец был веселым, милым и улыбающимся, те моменты, когда он приносил маме ее любимые карамельки, говорил, что она красивая, что она само совершенство и готовит наивкуснейшую в мире пасту с соусом песто. Из этих счастливых обрывков я составляла приятную и яркую, как лоскутное одеяло, жизнь. А черные дыры я латала, штопала. И добавляла книге своей жизни еще одну главу, выдуманный поход в музей, любую ложь, что позволила бы мне заполучить скла́дные воспоминания, воображаемое спокойное детство, в которое я могла бы укутаться, как в плед, и спрятаться от ужаса жизни в нашей семье.