— Кира, — зову. Выходит тихо, едва слышно.
Она оборачивается не сразу. Потом поднимается, подходит, опускается рядом со мной на колени. Смотрит на руку, на верёвку, на палку в руках у Ярины. Задерживается на палке. Кивает — один раз, коротко.
— Ладно сделали, — говорит. И сразу, без перехода: — С Коршем худо.
— Что там?
Кира открывает рот и тут же закрывает, так ничего и не сказав. Оглядывается на Корша.
— Стрела что-то порвала внутри, — говорит она наконец. — Вижу, где тёмное. Тёмное густо, и течёт внутрь, не наружу. Потяну — сильнее порву. Там стенка… одна стенка порвана, не все. Будто мешок какой проткнули, а насквозь не прошла.
Она показывает рукой — ладонью, свёрнутой в трубку.
— Вот так. Трубка. Одну стенку продрала.
Трубка. Мешок, стенка, внутрь, а не наружу. Справа, ниже рёбер.
Кишка. Стрела пробила кишку, и что внутри неё — сейчас потихоньку уходит в живот. На Земле с таким везут в больницу и оперируют в первые часы, потому что иначе через сутки начнётся воспаление, а через двое — всё. Здесь больницы нет. Здесь есть Кира, которая видит тёмное, но не знает слова «кишка».
Она не знает, насколько это плохо. Я знаю.
— Кира, — говорю. — А амулеты?
Она смотрит на меня, и в первый раз с того момента, как я очнулся, в лице у неё что-то ломается.
— Камней нет, — говорит она. — Дёма забрал. Ещё там, в Печищах. С тех пор сам на шее носил, говорил бабам цацки подарит.
* * *
Лежу и смотрю в небо. Камней нет. Дёма унёс.
И тут в голове всплывает — рывком, как всплывает забытая вещь, когда перестаёшь её искать. Мелкий. Там, в бою, пока я лежал с рукой в кулаке и видел только Корша с Дёмой. Мелкий висит у Дёмы на спине, рвёт ему зубами ухо. Потом пальцы на шнурке. Рывок, второй. Связка тёмных камешков в кулаке. И он уходит кувырком в подлесок.
— Кира, — говорю. — Камни здесь.
Она смотрит, не понимая.
— Мелкий. Ушак. Сорвал у Дёмы с шеи, я видел. Утащил в папоротник. Его стрелой зацепило, у самых кустов. Он там.
Кира оборачивается, смотрит на стену папоротника за спиной — высокого, по пояс, сплошного, до самой топи.
Корш слышит. Я вижу, как у него дёргаются веки. Потом он открывает глаза, мутные, и пытается повернуть голову. Не получается. Тогда он набирает воздуха — коротко, мелко, сколько может — и зовёт. Голос у него хриплый, ломаный, вдвое тише, чем нужно, чтобы кто-то услышал:
— Ушак…
Никто не отвечает. Лом на краю оборачивается, смотрит на Корша, потом на папоротник. Стрелу с тетивы не снимает.
— Ушак! — Корш кашляет, и лицо у него перекашивает от боли. — Выходи. Слышишь?
Долго ничего. Потом папоротник шевелится — метрах в двадцати, в стороне от того места, где я его в последний раз видел. Раздвигается. И выходит Ушак.