Двадцать пять. Было двадцать два. Выросли — сейчас, когда я лежу пластом. Ночной переход, бой, всё, что тело вытерпело за эти сутки, система засчитала как нагрузку, так же, как засчитывала раньше.
Ярина давит правильно, по крайней мере — туда, куда надо: чуть выше раны, с внутренней стороны. Кровь не идёт. Но руками долго не удержишь: она устанет, пальцы разожмутся, и всё начнётся сначала.
— Ярина, — говорю. Голос выходит сиплый, чужой. — Снимай с меня… пояс.
Она смотрит, не понимая.
— Пояс. Выше раны перевяжешь. Туго.
Она опускает глаза, ищет. Ремня у меня нет и не было никогда — штаны держатся на верёвке, продетой в пояс, завязанной узлом на животе. Ярина отпускает руку одной ладонью, второй продолжает давить, и зубами — зубами, потому что пальцами одной руки не справиться — дёргает узел. Верёвка поддаётся.
— Выше, — говорю. — Обматывай два раза над раной.
Она обматывает и туго завязывает на простой узел, так что я шиплю сквозь зубы.
— Теперь палку давай. Чтобы она крепкая была. Потолще.
Ярина озирается, находит обломок сухой ветки. Показываю глазами: под верёвку и крутить. Она просовывает, крутит. Раз, второй. Верёвка врезается в кожу. Боль вспыхивает белой полосой, в глазах темнеет, но я держусь.
— Хватит. Держи палку. Чтоб не раскрутилась.
Ярина держит. Руки у неё трясутся, но палку она держит.
Жгут. Верёвка и палка. На Земле нас этому учили на курсах по технике безопасности, раз в год, скучно и формально, и из всего курса в голове застряло одно: жгут кладут ненадолго. Потом ослабляют, дают крови пройти, иначе рука ниже узла начнёт умирать. Сколько именно можно держать — не помню. Начинаю считать про себя. Сколько именно можно держать — не помню. Час, кажется, или два. Считаю про себя, по счёту на секунду: на трёх тысячах ослабим
Ярина не отпускает палку. Потом вдруг наклоняется и утыкается лбом мне в шею, горячим, мокрым. Всхлипывает редко, тихо. Я не шевелюсь. Слушаю, как она дышит, и дышу сам.
* * *
Грач сидит у сосны, шагах в десяти, привалившись к стволу спиной. Больная нога вытянута, штанина разрезана выше колена, бедро перетянуто тряпкой, тёмной, мокрой. Рядом в траве лежит обломок стрелы — короткий, с зазубренным наконечником, окровавленный. Вынул сам, похоже. Лицо у Грача серое, губы сжаты в нитку, и смотрит он в одну точку, куда-то перед собой.
Лом стоит на краю, там, где лес обрывается к топи. Лук в руках, стрела на тетиве, смотрит туда, откуда уходили те. Не оборачивается, стоит как вкопанный.
Ушака нигде не видно.
Кира — у Корша. Корш лежит на спине, на мху, рубаху с него сняли. Из живота, чуть ниже рёбер, справа, торчит древко, короткое, обломанное. Кира стоит над ним на коленях. На запястьях у неё красные, воспалённые полосы от верёвки, но руки свободны. Она держит их над Коршем, не касаясь, и медленно водит ладонями — над раной, выше, ниже, в сторону. Глаза у неё прищурены, но смотрят не на живот, а куда-то сквозь него.