* * *
Ночью я лежу на лавке у Хотена в сенях, Ждан рядом, на полу, на рогоже, и не сплю. Над головой в темноте поднимается панель, сама, стоит мне задержать на ней внимание.
«Носитель: Кравец А. / Ярек. Развёртка: 20,1%. Физические характеристики: 26% от нормы для перехода. Режим: истощение. Питание: ниже нормы. Нагрузки: повышенные. Рекомендация: снизить нагрузки, восстановить ресурс. Уровень допуска: оператор подстанции (периферийные узлы: 2)».
Снизить нагрузки. Завтра мне три камня, а то и четыре, и послезавтра столько же, а потом неделя с лишним дороги на репе и сухарях. Про истощение я и без панели знаю: пока мы шли от пещеры, у меня дважды темнело в глазах, и я оба раза делал вид, что споткнулся о корень.
Перечитываю последнюю строку. Два узла. Летом в этой строке стояло «периферийный узел, 3 сектора», и мне казалось, что больше не унести. Теперь их два, и про второй я знаю только то, что он почти пустой, что в нём три призмы и что он держится на четырёхстах киловаттах из моей пещеры.
Сколько сейчас уходит из нашего запаса, отсюда не видно. Панель про это молчит, она показывает меня, а не пещеру. Узнаю, только когда спущусь к себе. Пока я здесь и завод стоит, четыреста киловатт уходят из запаса, который всё равно некому взять. Дней через десять я вернусь, пущу завод, потом лесопилку, и каждый пуск будет тянуть из того же запаса. Тогда эти четыреста киловатт понадобятся дома, и мне придётся решать, кому их оставить.
— Не спишь? — шёпотом спрашивает Ждан из темноты.
— Не сплю.
— Завтра с какого камня начнём?
— С того, что у дороги. До него воду везти ближе.
Он ворочается на рогоже и затихает. Я закрываю глаза, а строка про два узла ещё долго висит в темноте, пока не гаснет сама.
Глава 18 Время установления
Рудня уходит за спину вместе с последним камнем у дороги. Камень стоит чёрный, глянцевый, чистый до самой земли, и вокруг него на три шага вырублен осинник, а пни затёсаны вровень с землёй, чтобы не пошли в поросль. Хотен провожает нас до него и дальше не идёт. Стоит у камня, положив на него ладонь, как кладут руку на шею лошади, и смотрит, как телега уходит в лес.
— Обещал два дня, — говорит Горан, когда деревня скрывается за поворотом, — а мы там три просидели. Он говорит это не мне, а дороге за телегой, и без злости.
— Зато камни у них теперь до весны простоят, — говорю я. — И болеть они меньше будут.
— Толку-то. — Горан сплёвывает за борт. — Зерна у них с горсть. Своё зерно, мелкое, сам видел. Камни камнями, а голодать всё одно будут.
— Не только в зерне дело, — говорю я, но объяснять не берусь: сам ещё не знаю, прав ли. Горан хмыкает и не спрашивает. Пятнадцать камней за три дня. Мы бы и пяти не сделали, если бы не Хотеновы мужики. На второй день они сами вышли к первому камню раньше нас, с топорами, и пока мы с Жданом сидели у камня в Зоне, драли снаружи мох, рубили осинник и таскали ветки. Радим водил лошадь от камня к камню и подавал вёдра. К полудню у нас сложился свой порядок, как в Тёсове у наката: одни рубят, другие носят, а мы с Жданом внутри.