— Неужто и правда деревни оживить можно? — говорит Горан наконец. Не мне, а назад, на колею, что уходит из-под телеги. — Это ж тогда… обмен бы какой начался. Мы им плитку, они нам кожу. Тёсово — доски. Глядишь, и купца бы не ждали.
Он больше ничего не говорит до самого вечера, но на ночёвке, у огня, я вижу, как он чертит палкой на земле что-то, похожее на Баженову карту, кружки и линии между ними, а потом стирает подошвой.
* * *
К Глухой Воде выезжаем на седьмой день, к полудню. Стадо там же, на обглоданной опушке, и старик на пне, и собака при нём. Мальчишка с хворостиной узнаёт нашу телегу и бежит к деревне, не дожидаясь, пока мы доедем.
Стеша выходит к нам первая. Подходит к колесу и стоит, держа руки под передником, и ничего не спрашивает, только смотрит на Горана. Горан понимает без вопроса.
— Живы, — говорит он. — Соль твою отдали. Хотен ихний велел передать: покуда живы.
Стеша кивает и уходит в избу, не сказав ни слова. Возвращается спустя некоторое время, с сухими глазами, и зовёт нас обедать.
После обеда Горан посылает Радима к Ставру: пусть придёт к Стешиному двору, разговор есть. Радим возвращается один.
— Не пойдёт, говорит. Пусть Горан сам ко мне идёт, а к ней не пойду.
Горан поднимается с лавки, отряхивает колени.
— Ну, сам так сам.
Он уходит, и нет его долго. Возвращается он со Ставром. Ставр идёт за ним, отставая на шаг, в той же вышитой рубахе, и на Стешин двор входит так, будто ступает на лёд. Садится на край лавки у огня, напротив вдовы. Стеша не поднимает на него глаз.
— Ну, — говорит Ставр, глядя на Горана. — Привёл. Чего хотел-то?
— Это Ярка хотел, — говорит Горан. — Его и слушай.
Ставр переводит взгляд на меня и усмехается краем рта, но молчит. После тёлок, что Векша угнал в Печищи без его слова, спорить с Гораном при вдове ему не с руки.
— Вы говорите, место у вас худое, — начинаю я. — Не место это. Камни у вас худые. Они лес держать должны, а у вас не держат. Весной вы по ним прошлись наспех, мох с боков посдирали, а понизу оставили, и за лето их опять затянуло. Вот лес и давит. Скотине ничего, ей привычно, а людям тяжко. Оттого и кашляют.
— Это тебе кто сказал? — Ставр щурится. — Мы камни с дедов чистим, как деды учили.
— Я сам видел. Мы их по дороге и в Рудне чистили, мне есть с чем сравнить.
Стеша поднимает голову.
— Какая разница, — говорит она тихо. — Худое место или худые камни. Нам-то что с того? Всё одно помирать, что тут, что там. А там, может, и лучше будет. У родни.
— Лучше не будет, — говорит Горан. — Мы с Рудни только что. Ты, Стеша, соль им посылала, так я тебе скажу, как они там. Ни одного парня, ни одной девки от двенадцати до двадцати. Пусто. Поле своим зерном засеяно, мелким, поливают горстями, на жаре. Камни у них хуже ваших стояли, лес к самым дворам подошёл. А у вас? — Он обводит рукой двор, плетень, избу. — Дома крепкие. Стадо такое, что я за всю жизнь не видал. Это не помирать, это жить да жить. Бросить всё и уйти к родне нахлебники — это ты завсегда успеешь.