Стеша молчит. Ставр смотрит на Горана с подозрением, будто тот говорит что-то в его пользу и он не может понять, в чём подвох.
— Дома-то крепкие, — говорит Ставр. — А печей почти не осталось. Какие были, все потрескались, разобрали уж. Новые кладём из камня с глиной, так те не держат. День топишь, к утру изба выстыла. Старые печи, из плит, по три дня тепло держали. Да где их нынче взять, плиты.
— Плиты можем дать, — говорю я.
— На обмен, — добавляет Горан. — У нас завод плиточный, Ярка его поднял. Плиты будут.
Ставр смеётся, коротко и невесело.
— На обмен. А менять-то на что? У нас, кроме стада, ничего нет. А стадо ты, Горан, за зерно заберёшь, сам с ней сговорился. — Он кивает на Стешу, не глядя на неё. — Что останется, на то и зимовать.
— Шкуры, — говорю я.
Оба смотрят на меня.
— Осенью скотину резать будете. Шкуры у вас купец берёт сырыми, за бесценок. А если камни очистить как следует, может, завод у заводи опять выделывать станет. Выделанная кожа не то что сырая шкура. Её и на плиты поменять можно, и на зерно, и купцу продать вдесятеро.
— Завод, — повторяет Ставр. — Тот, у заводи. Его ещё деды бросили.
— Деды бросили, потому что он встал, — говорю я. — А встал он не сам.
— А теперь, стало быть, пойдёт?
— Не знаю. Проверить надо. Есть у вас шкуры?
Ставр молчит, жуёт губу.
— Две есть, — говорит он наконец. — Сухие. В клети у меня лежат, с лета. Купцу не отдал, мало давал.
— И свежая будет, — говорит Стеша.
Ставр поворачивается к ней, впервые за весь разговор.
— С чего это?
— С того. — Стеша выпрямляется. — Мяса люди с весны не ели, Ставр. Ты летом резать не даёшь, до осени бережёшь. А у меня в доме двое, у Марьи трое, и все кашляют. Корова старая есть, Пеструха, она третий год не телится. Резать её надо, пока сама не пала. Мясо всем по дворам, а шкуру вот ему.
Ставр долго смотрит на неё. Потом на Горана. Горан смотрит в огонь.
— Режьте, — говорит Ставр и встаёт. — Шкуры мои сам принесу.
* * *
К вечеру у заводи собирается почти вся деревня. Стоят двумя кучками, как стояли тогда у колодца: Ставровы мужики ближе к глыбе, Стешины бабы поодаль, на остатках стенки. Но стоят все.
Шкуры лежат на траве с той стороны глыбы, что от воды. Две Ставровы, сухие, сложенные пополам, жёсткие, как доска, с налипшей шерстью. Третья свежая, Пеструхина, ещё тёплая, мездрой кверху, и над ней вьётся мошка.
— Как класть? — спрашивает Ставр.
Я и сам не знаю наверняка. На лесопилке брёвна клали у одного торца глыбы, и они уходили в мох, а доски выходили с другого. Здесь глыба одним боком в воде, и где у неё другой торец, я не вижу.