Дёма напился первым и сел на камень у ручья. Отнял наконец руку от уха. Присохшая трава отвалилась коркой, вместе с кровью, и под ней открылось то, что осталось от уха, — верхняя половина, рваная, с чёрной запёкшейся каймой. Дёма зачерпнул воды, плеснул на рану, поморщился.
Гнус сел рядом, тяжело, привалившись к камню спиной.
— Сиверу что скажешь? — спросил он, не поворачивая головы.
Дёма долго молчал, глядя на воду.
— Как есть скажу, Корш против своих пошел… — ответил он наконец. — да и лучник у них умелый, еще немного и меня бы подстрелил.
— И про Тура?
Дёма посмотрел на него.
— Про Тура — тот сам виноват. Так и скажу.
Он зачерпнул ещё воды, выпил из горсти, вытер рот.
Настёна сидела у ручья, чуть в стороне от всех. Она не пила больше, только держала руки в воде, в холодной, быстрой воде, и смотрела назад — туда, откуда вышли, где над грядой всё ещё висел туман, белый, неподвижный, и откуда за четыре дня не пришёл никто.
* * *
А у входа на гряду, в тот первый день, когда солнце уже перевалило за полдень, Тур открыл глаза.
Долго лежал, не двигаясь, глядя в мох перед самым лицом. Там ползал муравей, туда и обратно, по одной травинке. Потом Тур пошевелил пальцами. Рука поползла по мху, сама, наугад, наткнулась на топорище, оттолкнула его и поползла дальше.
Бурдюк лежал там же, где упал, толстый, тёплый от солнца. Тур нащупал горловину, подтянул к себе, зубами вытащил затычку. Пил лёжа, на боку, проливая на щёку и в мох, захлёбываясь и кашляя, и каждый раз, кашлянув, хватался за бок, где рубаха присохла коркой. Отдышавшись, пил снова.
Он не смотрел по сторонам. Не звал никого. Только пил, долго, пока хватало дыхания, и когда наконец опустил голову обратно в мох, пальцы у него так и остались на горловине бурдюка.
Где-то недалеко, за папоротником, кто-то стонал — глухо, в одну ноту, с долгими перерывами.
Глава 4 Остаточный ресурс
Сначала приходит боль. Не острая, как тогда, в траве, а тупая, распирающая, будто руку выше локтя залили свинцом и оставили остывать. Кто-то держит меня за руку чуть ниже плеча, обеими ладонями, и не отпускает.
Звуки возвращаются следом, по одному: треск веток, чьё-то хриплое частое дыхание рядом, птица где-то наверху. И голос, женский, сорванный:
— Долго так держать-то? Руки не чую уже…
— Хоть день держать будешь! — Это Кира, где-то в стороне, резко, почти криком. — Они за нами шли, слышишь? За нами! Держи, покуда очнётся. Очнётся — решим.
Открываю глаза. Сосны, небо между ними, всё то же — только солнце уже сдвинулось, стоит выше, и тени от стволов стали короче. Сколько я лежал, не знаю.