Дёма не спал. Он сидел у ели, держа руку у уха, где присохшая трава уже почернела и стала коркой, и смотрел на них. Когда Кулак в очередной раз застонал, Дёма поднялся, подошёл и пнул его в спину, не сильно.
— Тише, — сказал он. — Не ори.
Кулак затих. Потом его вырвало снова, уже без звука.
Гнус лежал у мешка, повернувшись ко всем спиной. Плечо у него распухло, повязка съехала, и от неё шёл запах, сладковатый, тяжёлый.
* * *
На четвёртый день говорить перестали совсем.
Шли медленно, растянувшись. Первым — Дёма, всё так же держа руку у уха, с мешком на спине: утром он молча снял мешок с Гнуса и взвалил на себя, и Гнус не спорил. За Дёмой — Гнус, пошатываясь, прижимая к груди больную руку. Потом Настёна. Последними — Кулак с Дуней, опять держась друг за друга, и отставали всё больше.
Кулак к полудню начал заговариваться. Шёл, держась за Дуню, и бормотал что-то себе под нос, про какую-то бочку, про погреб, про то, что вода там холодная, аж зубы ломит. Дуня не отвечала. Один раз он остановился посреди гряды, повернулся лицом к мшарам и шагнул к кромке. Дуня дёрнула его за пояс обратно, так что оба чуть не упали, и потащила дальше.
Губы у всех потрескались, языки распухли, так что даже сглатывать было больно. Когда Настёна споткнулась и упала, она не вскрикнула — просто полежала немного лицом в траве, потом поднялась и пошла дальше. Никто не остановился её ждать, и никто не сказал ни слова.
Ближе к вечеру Дёма, шедший первым, вдруг остановился. Постоял, поворачивая голову. Потом пошёл дальше, быстрее, и остальные, хоть и не поняли, зачем, пошли быстрее за ним.
Туман впереди редел. Гряда поднималась, земля под ногами стала твёрже, трава — зеленее. А потом, откуда-то спереди и сверху, донёсся звук, которого никто из них не слышал четыре дня.
Птица. Просто птица, где-то в кронах, свистнула коротко и замолчала. Потом свистнула снова, и ей ответила другая.
Гряда кончилась. Впереди стоял лес — живой, зелёный, с подлеском, с папоротником по пояс, с мошкарой, которая сразу загудела у лица. Под ногами пошла мягкая, влажная земля, а в низине, шагах в тридцати, между корнями блестела вода.
Ручей, узкий и быстрый, по камням.
Никто ничего не сказал. Дёма бросил мешок на землю и пошёл к воде. За ним пошли все — Гнус, Настёна, Кулак, отпустивший наконец Дунино плечо, и сама Дуня на четвереньках. Легли у ручья вповалку, кто где, мужчины рядом с женщинами, и пили, опустив лица прямо в воду, захлёбываясь, отфыркиваясь, пили снова. Никто никого не отталкивал, никто не ждал своей очереди.
Кулака опять вырвало — выпил слишком много, слишком быстро. Он отполз, отдышался и пополз обратно к воде.