Кулак замолчал. До полудня никто больше не заговаривал.
Кулак отставал всё больше, и Дёме приходилось останавливаться и ждать. Бок у Кулака почернел, рубаха присохла к ране, и он шёл, согнувшись, держась одной рукой за бок, а другой — за Дунино плечо. Дуня, которую он вчера пинал, хромала под его рукой, стиснув зубы, и сама держалась за его пояс.
К полудню гряда пошла вниз. Сперва полого, почти незаметно, потом круче, и впереди, в тумане, открылась низина. Гряда здесь проседала, как спина старой лошади, и на дне этого прогиба туман лежал густо, неподвижно, белый, как молоко.
Дёма остановился на краю.
По краю низины стояли деревья. Сухие, мёртвые, как и везде на гряде, но эти были другими: кора с них не слезла, а облезла пятнами, светлыми и розоватыми, как кожа после ожога. Ветки висели вниз. Под ними лежали птицы. Две, три — серые комки перьев, давно высохшие.
Тишина стояла такая, что слышно было, как у Дуни стучат зубы.
— Вонь, — сказал Дёма. — Там, внизу. Слушайте все. — Он обернулся, посмотрел на каждого по очереди. — Как пойдём, вдыхаете тут, наверху, сколько влезет. Потом не дышите. Идёте быстро, не останавливаетесь, не садитесь. Упадёт кто — не поднимать, самим там же лечь. Поняли?
Никто не ответил.
— Поняли, спрашиваю⁈
— Поняли, — сказала Настёна.
Дёма повернулся, набрал воздуха, так что грудь поднялась и плечи с ней, и шагнул вниз. Гнус пошёл следом, сгорбившись под мешком. Настёна вдохнула и побежала за ними, придерживая подол.
Кулак стоял на краю, тяжело дыша.
— Не смогу, — сказал он хрипло. — Не удержу. Бок.
Дуня посмотрела на него снизу, из-под руки, которую он держал на её плече. Потом взяла эту руку обеими своими и перекинула себе через шею.
— Вдыхай, — сказала она. — Вдыхай, как он велел. И иди.
Кулак вдохнул, со свистом, коротко — больше не смог. Они пошли вниз вместе, в белое.
В низине не было ветра совсем. Туман стоял неподвижно, тёплый и влажный, как пар в бане, и ничем не пах. Дуня шла, шевеля губами, — считала шаги. Шагов через тридцать Кулак начал оседать: рука у неё на шее тяжелела, ноги у него ещё двигались, но заплетались, и Дуня наклонилась вперёд и потащила его почти волоком. Сама она ступала на больную ногу, не разбирая, и дважды едва не упала на колени.
Впереди, наверху, закричала Настёна, слов было не разобрать. Дуня пошла на голос, волоча Кулака, и наконец земля у них под ногами пошла вверх.
Она выбралась из тумана на четвереньках. Кулак выполз следом, лицом вниз, и остался лежать. Дуня вдохнула, закашлялась, её вырвало — водой, желчью, ничем. Потом ещё раз. Рядом Кулак стоял на локтях, и его рвало тоже, мучительно, с хрипом, так что рана на боку открылась и рубаха снова потемнела.