Дёма сидел в десяти шагах, у сухого куста, и смотрел на них. Его самого только что рвало, на губах была пена. Гнус лежал на спине, раскинув руки, рядом с мешком. Настёна стояла на коленях, держась за живот.
Дёма поднялся первым. Подошёл, посмотрел на Кулака сверху вниз.
— Живой?
Кулак что-то прохрипел.
— Живой, — сказал Дёма. Посмотрел на Дуню. Помолчал. — Встать сможешь?
Дуня кивнула.
— Тогда вставай.
Он отошёл, ничего больше не добавив.
* * *
Третий день был хуже второго.
Вода в бурдюках кончилась к утру: Дёма сам вылил последние глотки в пересохшие рты — сперва себе, потом Гнусу и Кулаку. Женщинам не досталось ничего. Он потряс пустой бурдюк над ладонью, посмотрел, как упала одна капля, и бросил бурдюк на землю, но потом подобрал и повесил обратно на пояс.
Дуня к утру почти не могла ступать на больную ногу. Стопа раздулась так, что тряпка врезалась в неё, и Дуня размотала тряпку совсем и шла босой, на пятке, поджимая пальцы. Настёна, проходя мимо, остановилась, присела, посмотрела на стопу и ничего не сказала. Потом оторвала полосу от своего подола, свернула в несколько слоёв и подвязала Дуне под пятку, чтобы было мягче. Дёма, обернувшись, увидел их на корточках и уже открыл рот, но только махнул рукой и пошёл дальше.
Шли молча. Туман к утру поредел, и вокруг открылись мшары, ровные, ржавые, без края. Над ними висело солнце, белое, мутное, и жгло сквозь пелену. Над мхом поднимались испарения, дрожали, и дальний край мшар плыл в них, как отражение в воде.
Кулак надрал мха с кочки, у самой кромки, и сунул в рот. Пожевал — и выплюнул сразу, скривившись.
— Горький. Как полынь. Тьфу.
Мох был горький везде, куда ни ткни. Его жевали всё равно, по кусочку, чтобы во рту стало хоть немного влажно, и сплёвывали, и жевали снова.
В сумерках на привале Кулак первым заметил росу. Трава по кромке покрылась каплями, и они блестели в последнем свете. Трава по кромке покрылась каплями, и они блестели на низком солнце.
— Вода, — сказал он хрипло. — Гляньте. Вода же.
Он опустился на колени у кромки, пригнул к лицу пучок травы и стал слизывать капли, жадно, торопливо, водя языком по листьям. Дуня увидела, поползла к нему. Настёна — следом.
Дёма, сидевший спиной к ним у кострища, обернулся на шорох.
— Эй! Не лизать! Не лизать, дурни!
Поздно. Кулак уже облизал весь пучок и тянулся к следующему. Настёна отдёрнулась, успев лизнуть, может, пару листьев. Дуня — больше.
Их рвало всю ночь. Кулака — до крови. Он лежал на боку у погасшего кострища, скорчившись, и каждый раз, когда его выворачивало, стонал в голос, и рана на боку открывалась снова. Дуня лежала рядом, свернувшись, и её трясло. Настёну вырвало дважды, потом она сидела, обхватив колени, и смотрела в темноту.