Надо мной наклонилось лицо. Узкое, в грязи, со светлой дорожкой на щеке, промытой слезами. Тёмные волосы выбились из косы и липнут ко лбу. Коса перекинута через плечо, толстая, в руку толщиной, растрёпанная, с застрявшей в ней хвоей.
Ярина. Вблизи узнаю сразу — та самая, с Зольного круга, та, что встречала меня в доме Завида. Только щёки ввалились и глаза стали больше.
— Очнулся, — говорит она. Не мне, а куда-то в сторону, громче: — Кира! Очнулся он!
Ответа нет. Ярина снова смотрит на меня, и по щекам у неё опять текут слёзы, хотя она, кажется, этого не замечает. Держит. Руки у неё дрожат, но хватка не ослабевает ни на миг.
— Кира велела держать, чтоб не кровило, — говорит она, будто оправдывается. — Я и держу. С самого начала держу.
Она шмыгает носом, мотает головой, стряхивая слёзы, раз руки заняты.
— Ярка, вы спасли нас. Спасли, понимаешь? Я уж думала — помру в лесу с ними. Что никто не придёт… Никто и не шёл. А вы пришли.
Левую руку я почти не чувствую — только тяжесть и то место, где её сжимают чужие пальцы.
— Вот бы и отцу моему так кто держал, — говорит Ярина тихо, и голос у неё срывается. — Когда его стрелой… Никто не держал. Я только видела, как упал.
Она всхлипывает, коротко, сквозь зубы, и сжимает мою руку ещё сильнее.
— Ярка, — говорит она. — Ты один за мной пошёл. Один из всех.
Я шёл за Кирой. За Кирой и за двумя камнями, без которых дед и Зорик могут не пережить осень. Что Ярина в плену, я узнал только вчера, у реки, из рассказа Корша. Всё это правда, и сказать это вслух — значит отнять у неё то единственное, что сейчас ей помогает жить.
Молчу, и это мне легко дается в моем состоянии.
Она сидит рядом на коленях, держит, дрожит и плачет — уже беззвучно, только плечи вздрагивают. А я лежу. Лежу и чувствую её пальцы на своей руке, и до меня доходит простая вещь: я живой. Эти руки, мокрые, трясущиеся, — сейчас они держат во мне жизнь. Отпустят — и всё уйдёт в мох.
Перед тем как провалиться, я просил, чтобы кто-то наверху решил, что мне жить. Похоже, решили.
* * *
Где-то в затылке шевелится знакомый гул. Задерживаю на нём внимание — панель всплывает сама, тускло, будто и ей сейчас тяжело.
«Носитель: Кравец А. / Ярек. Физические характеристики: 25% от нормы для перехода. Режим: критический. Кровопотеря: значительная. Питание: в норме. Нагрузки: превышены. Рекомендация: покой, восстановление ресурса».
Критический. Такого слова в этой строке я ещё не видел. Было «стабильный», было «истощение» — после ночи у пещеры, когда Кире выдали роль. «Критический» — впервые. И строка про кровопотерю — тоже впервые. Система про моё тело всегда говорила скупо, общими словами. Раз вынесла отдельной строкой — значит, много.