«Развёртка системы: 16,9% → 20,1%. Права оператора: два узла».
Два узла. Наш и этот.
* * *
Они ждут у сосны, там, где я их оставил. Ждан стоит впереди всех, и, когда я выхожу из подлеска, он не бежит ко мне, а стоит и смотрит, от головы до ног, как Кира смотрит на сына, когда тот приходит с улицы. Считает, всё ли на месте. Потом подходит и молча подаёт мне бурдюк. Я пью, и вода после той пещеры кажется тёплой. Горан стоит бледный. Радим рядом с ним, привалился к сосне плечом и глаза прикрыл.
— Долго ты, — говорит Горан. — Мы уж думали…
Он не договаривает. Хотен стоит чуть в стороне, со своими мужиками, и смотрит на меня.
— Пещера ваша больная была, — говорю я ему. — Тянула из всего, что к ней подведено, и с ваших камней, и с Глухой Воды. Теперь перестанет. Только этого мало. Камни ваши под мхом стоят, ей с них почти ничего не приходит. Если их до снега не почистить, весной у вас опять будет то же самое. Ещё и хуже.
Хотен долго смотрит на меня, потом кивает. Один раз. И поворачивается идти к деревне, не сказав ни слова. Мужики уходят за ним. Мы идём следом, отстав шагов на двадцать. Радим идёт медленно, и Горан держится рядом с ним, а со мной равняется только у первого поворота тропы.
— Ну, что там? — спрашивает он тихо, чтобы впереди не слышали.
— Такая же, как наша. Только больная. Тянула из всего, до чего доставала, и всё в никуда.
— А теперь?
— Теперь не тянет. Живая будет, если камни поднять.
Горан кивает и какое-то время идёт молча.
— Радима, пока тебя ждали, чуть не вывернуло, — говорит он потом. — Сел под сосну, голову меж колен. Говорит, будто в уши кто давит изнутри. Я с ним сидел, Ждан воду носил. А мне ничего. Вот как так?
— Не знаю, Горан. Может, у него к этому чутьё, как у Киры к травам.
— Чутьё, — повторяет он. — Тоже мне радость.
Вдоль тропы, в стороне от неё, стоят камни малого круга. Я считаю их вторым зрением, пока иду: один, ещё один, через сотню шагов третий. Все тёмные, все под мхом по плечи, и вокруг каждого уже поднялся подрост, не берёзы, как на дорожке, а осинник, частый, в руку толщиной. Весной их чистили наспех, мох сдирали, корни не трогали. Корни за лето сделали своё.
* * *
Вечером у Хотена в избе за столом сидим впятером. Жена его ставит на стол варёную репу и тетерева, которого Горан отдал днём, разваренного в похлёбке, и делит по мискам так, что каждому выходит по куску с палец. Сама не садится, стоит у печи. Горан ест быстро, будто куда-то торопится, и я понимаю, что если промолчу сейчас, то после этой миски он скажет про дорогу домой, и спорить будет поздно. Откладываю ложку.