— Мы еще в Лебяжьем. Не последнее увольнение. Свидимся.
— Все равно, звони и пиши.
В понедельник на утреннем построении на Кирилла Никифорова обрушилась интересная новость. На него пришел приказ об откомандировании в Гатчинскую офицерскую школу. Это три месяца обучения. Из-за войны подготовка сжатая, но программа в полном объеме. Значит, зубрить и слушать лекции, работать в мастерских и на полигоне с раннего утра до поздней ночи.
Гатчина рядом с Петербургом. Значит, появляется шанс вырваться. Хоть раз в месяц, но скататься, вживую взглянуть в эти глаза цвета апрельского лета. Услышать этот голос. Надежда есть всегда. Вера спасает.
— Повезло тебе, Никифоров, — из оцепенения фельдфебеля вывел хлопок по плечу.
— Спасибо, Борис Феоктистович, за удачный рапорт.
— Это тебе спасибо. Сумел. Не подвел. Смотри, и дальше не роняй честь «апостолов».
17 декабря 1940. Иван Дмитриевич.
Несчастны люди которых страшит и нервирует вызов к начальству. Неприятно наблюдать за иррациональным страхом наказания у вроде бы самодостаточных дееспособных господ. Иван Дмитриевич с юных лет побаивался только Бога, но не всегда. А перед службой уже успел забыть, когда на него в последний раз влияло начальство. Все же работа на самого себя оставляет определенный отпечаток, приучает к соответствующему образу мысли и действий.
Это все философия. В Отдельном Кексгольмском Саперном вызов к комбату для офицера означал новое поручение, боевую задачу, иногда даже поощрение, но не что-то плохое. Посему, никто и никогда к полковнику Никитину и не опаздывал.
Идти совсем близко. Штаб комбата располагался на третьем этаже гостиницы, а Никифоров и большинство офицеров при командовании батальона жили ниже. Роты же раскиданы по всему городку, название которого регулярно появлялось в документах, но никто долго в памяти не держал. Этакий уездный городок с историей, полудюжиной пабов и двумя англиканскими церквями.
— Добрый день, господа, кого не видел! — с порога провозгласил Чистяков.
Командир второй роты пришел предпоследним. Все в сборе, но сам Никитин задерживался. Редкое дело для комбата.
— Кто еще? — Иван Дмитриевич негромко поинтересовался у Кравцова.
— Я, ты, ротные, начальник мехчасти и ротмистр, — короткий кивок в сторону батальонного жандарма.
Ротмистра Вавилова редко приглашали на постановку боевых задач, зато организационные совещания без него не обходились. Служба у человека такая. До сих пор держал дистанцию с офицерами, хотя пройденные вместе сотни и тысячи верст сплачивали.
— Подождем, Григория Петровича, — жандарм уловил взгляд помощника комбата. — Не торопитесь, господа, он сам все пояснит.