Сделалось так жутко, что ноги ослабли, и захотелось присесть. Ему ведь ничего не стоит устроить мне ад, пришить дело, обвинив в шпионаже — и все, прощай репутация! И тогда придется бежать с позором по единственной оставленной лазейке, возможно, и без Дарины…
Горский ухмыльнулся, но как-то по-доброму.
— Честно, я и не рассчитывал на другой ответ, но должен был это предложить.
Он это серьезно? Не будет никаких санкций, мне дадут спокойно жить?
— Не волнуйся, — продолжил Горский. — Никто не будет тебя заставлять. Возможно, ты передумаешь лет через десять. А пока возвращайся домой и ни о чем не беспокойся. Никто тебя не тронет.
Вот теперь я улыбнулся, но слабость в ногах не прошла.
— Спасибо… за понимание. И за то, что вы делаете для страны.
Воцарилось полуминутное молчание, которое нарушил уже я, вспомнив, что грядет ядерная война, а у меня родился сын, который точно доживет до этого времени, и спросил:
— Помните, вы говорили, что знаете дату, когда все для нас закончится, и она долгое время неизменна?
— Она начала меняться благодаря тебе, отодвигая неизбежное… Да и неизбежное уже таковым не кажется. Так что спокойно поезжай домой, у меня тоже мало времени — дела.
— Что ж, — я поднял бокал. — Тогда — за мир, понимание и… за новых людей.
Наши бокалы соприкоснулись во второй раз.
Уходил я, полный противоречивых чувств и до конца не верящий его словам. Когнитивный диссонанс, так его растак! С одной стороны, я понимал, кто такой Горский, и что его слова — правда. Но с другой — в сознании так укоренилось, что политикой занимаются самые подлые, жестокие и конченые люди, что это знание не давало принять очевидное.
Подвиги совершают не ради денег или славы, а когда понимают, что больше некому. Понимают, что они — последний заслон, за которым разверзнется бездна, и жертвуют жизнью. Сделать это можно по-разному: броситься на амбразуру, не катапультироваться, а увести падающий самолет от города, скормить свою жизнь обществу, как Горский. Я еду к любящей женщине и своему ребенку, а он — на очередную встречу. Хотя он окружен самородками, которые суть его дети, более одинокого человека трудно найти.
На подъезде к гостинице я несколько раз просил водителя остановиться, чтобы купить огромный букет Дарининых любимых ирисов. В государственных магазинах их не оказалось, но с четвертого раза я все-таки нашел частную лавочку, где они продавались, и попросил сделать из пяти букетов один. Продавщица-армянка поглядывала на меня с интересом и, выполняя мою просьбу, все нахваливала букет. В соседской лавочке, которую тоже держали армяне, я набрал фруктов — сочных южных черешен, персиков и абрикосов, красиво уложил в корзинку.