Я остановился, опершись на зубец стены, и снова посмотрел на раскинувшийся внизу город. План начал выстраиваться. Медленно, шаг за шагом, я буду менять эту прогнившую систему, ставя на ключевые места своих проверенных людей. Людей, верных не знатным родам, а мне и России.

Но это все потом.

Вечером в одной из малых палат Кремля, спешно приведенной в порядок, накрыли ужин. Еду, как я и приказывал, доставили с моего подворья: дымящиеся щи в глиняной миске, гречневая каша с кусками тушеного мяса, ломоть хлеба. Не боярский пир, а еда для воинов после тяжелой службы.

За столом в свете оплывших свечей уже сидели мои самые близкие. Дед Прохор ел медленно, основательно, молча разламывая хлеб мозолистыми пальцами. Дядя Олег, напротив, есть почти не мог — он нетерпеливо барабанил пальцами по столу, его глаза горели, он весь был еще там, в гуще боя. Рядом с ним сидел верный Прокоп.

Дверь распахнулась, и в палату, неся с собой холодный воздух и запах улицы, вошли дядя Поздей и князь Хованский с Бутурлиным. Они были в пыли, на сапогах Хованского виднелись бурые пятна.

— С почином, княже! — не сдержал довольной, хищной ухмылки Хованский, сбрасывая на лавку тяжелые перчатки.

— Удачно сходили? — спросил я, жестом указывая на свободные места.

— «Удачно» не то слово! — подхватил дядя Поздей, усаживаясь и жадно хватая кубок с квасом. — Богатства у них, Андрей, несметные! Из одного только подворья Василия десяток возов вывезли! Соболя, парча, утварь драгоценная… Да серебро. Дьяки Власьева до сих пор опись ведут, конца и края не видно. Головинская казна тоже вскрыта. Казначей наш был запаслив, ох, запаслив…

— Без боя не обошлось, — добавил Хованский, становясь серьезнее. — Челядь Головина разбежалась, едва нас завидев. А вот у Шуйских… десятка три их верных холопов, настоящие боевые псы, заперлись на дворе и спустили свору. Кричали, что без приказа хозяина ворота не отворят.

— И что? — нахмурился я.

— Пришлось повозиться, — хмыкнул Поздей. — Стрельцы наши бревном ворота высадили с третьим ударом, со щепками и визгом. Пару самых злобных псов задавили. Остальные тут же поджали хвосты. Одного, самого говорливого, взяли. Остальным бока намяли. Боялись они, княже, что за проделки Василия и их со свету сживут.

Я перевел взгляд на Василия Бутурлина, который до этого молча сидел в стороне.

— Что по иезуитам, не узнавал?

— Молчат, государь, — развел руками Василий. Его голос был спокоен и деловит, будто он докладывал о поставках фуража. — Терпят все, но ни имен, ни планов не выдают.

Я недовольно поморщился. Фанатики — самый сложный враг.