Но если смотреть, кроме звёзд, было не на что, то слушать и обонять — с лихвой. Умопомрачительно пахла недавно распустившаяся сирень, и столь же сильные ароматы испускала черемуха. Чирикали птицы, среди их многоголосья порой раздавались трели соловья. И касался щеки тёплый, едва заметный ветерок.
В такую ночь лучше всего гулять с юной прекрасной девой. Не с такой, которая за тридцать копеек, а с девой возвышенной, недоступной… с Анютой, например. С Анютой, которая как локоть — и не укусишь, и близко, и саднит.
Но увы, спутник мой напоминал юную деву разве что возрастом.
— А тебе, Костя, лет-то сколько? — из вежливости поинтересовался я, чтобы не длить изрядно тяготившую меня тишину.
— В марте восемнадцать стукнуло, Андрей Галактионович. А на что вам?
— Да просто не по годам ты рассудительный, я смотрю. Твой человеческий сверстник больше бы красавицами увлекался, нежели скучными нашими делами…
Дела, сказать по правде, были не скучными, а мутными. Уже неделю как встретился дядюшка с графиней Яблонской, имел с ней долгую беседу, которую вкратце пересказал всем нашим. Дескать, сообщили ему из столицы, что обрёлся там дикий упырь, по силе чуть ли не высший, а Договор ни во что не ставящий. И ни Ночной Дозор, ни Дневной его так и выловить не смогли, но есть верные известия, что должен объявиться у нас в Твери. Посему следовало объединить усилия — нам ведь этот Дикий уж совсем был ни к селу ни к городу. И посему обоим Дозорам следовало принять меры. Поймаем — не поймаем, а надо перед Петербургом выказать усердие. И чтобы выказать, додумались их сиятельства учредить совместные патрули, Тёмный в паре со Светлым.
«Чтобы и вурдалака сообща искать, и за нашими приглядывать… вдруг мы, Тёмные, по злобности натуры своей, до упыря снизойдём и поможем ему скрыться? — дядюшка мелко захихикал, почесал свой шрам на щеке. — Ну вот такая она подозрительная, Виктория Евгеньевна».
Положение выходило неравным — они, значит, за нами приглядывают, а мы за ними — нет? Но пришлось подчиниться, и вот сейчас, вместо того чтобы спать под соловьиные рулады, бродим мы с Костей по тёмному городу. Не знаю уж, почему именно с ним меня в пару поставили, но лучше уж с ним, чем с каким-нибудь станционным смотрителем Семёнычем, на дух нашего брата не переносящим.
На сей раз Костя был одет вполне обыкновенно — суконный камзол, кружева на манжетах и воротнике, узкие чёрные панталоны, короткие сапоги из телячьей кожи, на голове — новомодная английская шляпа, на широком поясе — шпага. «Ему графиня к именинам подарок сделала, — хмуро предупредил дядюшка. — Дворянство выхлопотала. Причём все бумаги как следует оформлены, в церковные и разрядные книги соответствующие записи внесены. Ты смотри, не умали ни в чём его достоинства. А то ведь, по юности, за шпагу схватится, а мы с графиней потом расхлёбывай…»