Вот тогда-то, Виктория Евгеньевна, извлекла ты из тайника подаренный тебе ещё Фомой Никитичем «убедитель» — только не заряженный силой. Запретный артефакт, даже за простое владение им Инквизиция по головке не погладит… Год его ты заряжала, а я как узнал — сразу положил себе кристалл сей выкрасть. Но по-умному — другим подменить, с виду точно таким же. Причём не пустой хрусталиной, а тоже артефактом, чтобы ощущалась в нём магия. Мой «убедитель» — тот, что мальчишка твой у тебя же и позаимствовал, — во всём подобен твоему, только действие другое. Сперва ставит Круг Невнимания на малом радиусе, а минутой позднее клинит магическую силу всем оказавшимся поблизости Иным, и пока на версту они не отойдут, останутся заклиненными. Между прочим, тоже не самая лёгкая магия, тоже силы прилично требует, я с зимы её собирал.

— Как же вам, дядюшка, удалось кристалл подменить? — перешёл я к самому интересному. — Ведь наверняка же в кабинете Виктории Евгеньевны стоят защитные заклятья?

— Наверняка, — подтвердил он. — И ещё какие мощные! И вот на сей предмет ты мне, Андрюша, и понадобился. Послал я тебя за придуманной «белой водой» в основное их хранилище, и на то был расчёт, что непременно попадёшься. А как попадёшься? Сработает защита хранилища — и ровно в тот миг, как зазвенит она и помчатся они все вора ловить, я в кабинет к её сиятельству пожалую и кристаллы поменяю. Там тоже, конечно, зазвенит — но поскольку одновременно со звоном в хранилище, то мудрейшая Виктория Евгеньевна того и не заметит, оба звона друг на друга наложатся.

— А ничего, что меня вообще-то пытать собрались? — мрачно осведомился я. — И что заклятьем «тройной правдоруб» могли в бессмысленную тушу меня обратить?

— И это было возможно, — невозмутимо ответил дядюшка. — Но когда на кону такое… для пользы дела готов я был тобою пожертвовать. Только вот ничто тебе, дорогой мой, не грозило. Верно, Виктория? Вот раз уж мы так откровенно тут беседуем, расскажи — зачем мальца пытками стращала?

— Уж будто сам, Януарий, не понимаешь, — вздохнула графиня. — Встревожилась я сильно, смекнула, что твоих рук это дело, что многое стало тебе ведомо… вот только не знала, что именно. А узнать нужно было непременно, и лучший способ — от тебя же самого. Потому сразу наложила я на Андрея Галактионовича следящее заклятье — хорошее, глубокое, ты, сдаётся мне, так не умеешь. Вот побежал бы он к тебе неудачей своей делиться, и разговор ваш я и подслушала бы, и подсмотрела. Авось всплыли бы тайны твои, Януарий. Но как сие сделать? Странно было бы просто вот так взять и домой его отпустить, верно? Не поняли бы наши, и особенно Григорий. Он верный, но нервный. Потому у меня расчёт на Костю был. Не обижайся, — повернулась она к юноше, — я в чести твоей и благородстве уверена была, потому и велела при себе быть. Чем больше Андрея Галактионовича стращала, тем мрачнее ты становился… и нетрудно было догадаться, что не стерпит сего общего нашего позора чистая душа твоя, что побежишь ты в подвал пленника выпускать.