А значит, ни в какой Дозор мне соваться не след, буду жить партикулярным образом. Из Тайной экспедиции дядюшка меня, ясное дело, веником погонит, ни к чему теперь мне жалованье выплачивать… но не помру же с голоду. Домик есть, по бумагам он мой, не отберут ни те, ни эти. Из Чернополья оброк присылают, рублей двести в год выходит, ну и припасами чуть-чуть. Много ли мне надо? С голоду мы с Алёшкой не помрём.
Мы с Алёшкой… А ведь ещё бабушка надвое сказала, останется ли он теперь со мной. Всё ведь так переменилось! Хотя с другой стороны, а куда ему деваться? Графиня его точно так же турнёт, как и меня его сиятельство граф Иван Саввич. И плевать ей, что парень по-прежнему хочет ходить в журавинскую школу, дружить с Костей. Что же до Кости, то этот образцовый Светлый, уверен, первым отвернётся от Алёшки.
А ведь скоро… Уже завтра. Завтра, выехав засветло, к обеду окажемся мы в Твери, где придётся дать отчёт графу Ивану Саввичу, то бишь дяде Янику. Ох, дядюшка, единственный мой оставшийся на этом свете родственник! И что теперь? На поединок его вызывать за гнусный обман? А ведь улыбнётся и скажет, что то исключительно для моего блага было — не прозябать же любимому внучатому племяннику в человеческом естестве, надо его Иным делать, и уж, разумеется, не Светлым — ибо Тёмному живётся не в пример счастливее. Ну а что сквозь душевную боль провести пришлось — так это неизбежно. Это как горькая пилюля, как острый, но спасительный скальпель врача, как воспитующая розга учителя…
И непременно вспомнит он о том, как самого его посвящали в сороковом году, когда пал всемогущий герцог Бирон и вот-вот уже должны были арестовать начальника дядюшкиного, главу Тайной канцелярии Андрея Ивановича Ушакова, Бирона незадолго до того поддерживавшего. А коли возьмут Ушакова, то и служащего под его началом надворного советника Януария Аполлоновича Стрыкина, посвящённого во многие тайны. «Страх меня тогда сковал, лютый страх, — любил повторять дядюшка. — Такого страха ты никогда не знал и, будем надеяться, не узнаешь. А тогда я ни о чём другом мыслить не мог, всё представлялось мне, как свисаю с дыбы, чуял запах палёного своего мяса. Вот на том страхе меня в Сумрак и ввели, вышел оттуда Тёмным. И что же! Искренне наставникам своим благодарен, кои заметили меня и посвятили. Был бы сейчас дряхлой развалиной, а то бы и давно уж червей кормил!»
И как мне на это ответить? И стоит ли вообще заводиться? В конце концов, он же сам во всё это верит. А я? Верю ли я? Не было у меня ответа.
И вновь уснуть я не мог. Все спали — и Алёшка, и постояльцы в других комнатах, и Уголёк с Планетой в конюшне постоялого двора, и собаки на цепи, и крестьяне в расположенном неподалёку от тракта селе Старый Лог, и несостоявшийся супостат мой князь Модест Яковлевич в своём имении, в семи верстах отсюда. А в полусотне вёрст спала Тверь — и днём-то сонная, что уж говорить про вьюжную ночь? Спал дядюшка, спала его экономка Степанида (скорее всего в одной с ним постели), спал лишившийся предмета своей любви лазаретный служитель Митя Буераков, и несчастная Анюта Кирпичникова тоже спала. Спал пёс Ураган в своей будке, спал старый оборотень Пётр Иванович (хотя этот как раз мог сейчас охотиться), спала пятилетняя Лизонька в Журавино. И только я не мог вернуться в свой сон, пускай и невесёлый. Однако лучше уж такой, чем по сотому разу размышлять, что я завтра скажу дядюшке, как вытянется его лицо при виде моего преображённого цветка. Вот точно так же трепетал я и в Корпусе, зная, что завтра придётся дать решительный бой подлецу Никите Кречетову, двумя классами старше. Хотя всё, что грозило мне тогда, — это разбитая губа или синяк под глазом.