— Истинно тебе говорю, то упыри шалят! — заявила поломойка. — Девчонка-то, видать, не просто так пропала — упыри её утащили да и съели! Повезло Клавке — почитай, нищенкой той от упырей откупилась! А то бы всю семью загрызли! Они ж, нечистые, и сквозь стенку запросто могут. Вот только ежели стенку чесноком намазать, тогда им в жильё ходу нет. Да где ж столько чеснока взять, чтобы на все стенки хватило, да и на крышу, и на пол… Тяжкие времена наступают, Манюха! Пока барин с Петербурха приедет, нас тут, чай, упыри уже всех сожрут.
Обе пригорюнились.
Мне сейчас тоже взгрустнулось — то ли настоянная на рябине водка тому виной, то ли утомил долгий путь в санях, когда вокруг одно и то же, то ли тело согрелось, ум же, напротив, охладился. А если таким умом внимательно охватить мою жизнь, то получится пустая и глупая шутка. Мне двадцать шестой год — и к чему пришёл? Среди людей я никто… отставной гвардии поручик. Впрочем, будь я даже отставным генералом, какая разница? Близких у меня никого… не считать же таковыми казанскую тётушку Ираиду Власовну с дядюшкой Парфёном Петровичем… почти пятнадцать лет их не видел, да и не больно хочется. Пожалуй, дядя Яник хоть и дальняя родня, но как-то поближе будет.
Хотя если и на это взглянуть с холодным вниманием, то не сам по себе нужен я ему, а для Иных целей. Семья? Не мой это удел, не стану я жениться на человеческой женщине. Что хорошего — всю жизнь от неё таить подлинную свою суть, а потом и разлучиться навечно… и с нею, и с детьми, и с внуками! Зачем порождать семена такой боли?
Что же до Иных, то и тут я никому не нужен. Александр Кузьмич разве что по-отечески ко мне относился, да нет уже его, развеян по Сумраку. Что же до остальных столичных, то едва ноги от них унёс. В Твери же, кроме дядюшки, и поговорить-то из наших Тёмных не с кем. Смешное дело, Светлый Костя мне как собеседник занятнее, чем Тёмный Пётр Иванович. Что же до Онуфрия и Егорыча, эти, перворанговые, задирают нос и с магами послабее знаться не намерены. Лука Панкратович — тот не чванлив, но с ним скучно, как с вяленым окунем. Вот и выходит, что никому я не сдался — ни людям, ни Иным, но жить одному скука смертная. А впереди, быть может, века… серые, как эти закопчённые стены.
Тоска моя, однако же, длилась недолго.
Голос я узнал даже раньше, чем, обернувшись, увидел его обладателя. Капитан Бортников стоял в трёх саженях от меня, поверх камзола — белый суконный плащ, парика нет — и за те два года, что мы не виделись, в чёрных волосах его изрядно добавилось седины.