Кричало сердце, да ни слова не вымолвил. Только там, на границе северной Острова, от бешенства бессильного в четыре глотки выли да лапами стылую землю в сгоревшем доме взрывали те, кто чувствовать природой своей не должны.

— Спасибо, Лала. Умойся, чего такую красоту портить, — мягко поблагодарил я, бережно лицо отпуская.

Целовать хотел — да не смог.

Ни слова не сказала — умылась да одеться помогла. Только смотрела испуганно.

— Княжич… — Как завершили, обратилась.

— Да, Лала? — Поселилась на лице моем улыбка — и не добрая, и не злая.

Так на загонную охоту смотрят — перехватит ли собака подранка? Так следят, чтобы холопа в смерть не запороли — ибо руки рабочие на поле нужны.

— Ты уж другим вернись, прежним.

— Говоришь много. Кинжал подай.

И кинжал тот на поясе появился — под правую перевязанную руку, чтобы безобидным показался. Шубу накинули — да пошел я.

Ухо увязался было — он, как цепь порвал, все время норовил к ноге прижаться. Но сейчас будто учуял что — и ухи с хвостом поджав, к Лале ушел.

Калитку я открыл — а там и без меня весело. Шест с алым лоскутом ткани высокий посередь улицы выставили — несется всадник, саблей играя — и как равняется с шестом, в стремена встает да рассечь платок пытается. А тот, уже не раз усеченный кем-то, уже не так легко и дается. Смехом да подбадриванием всякую попытку остальные конные встречают, да в новый заход встают.

На одной из телег мужичок лицом красный из мехов гармошки звук переливчатый достает, сердцу приятный — не поет, но свистом себе подпевает. На другой телеге три девки плясовую топчут да платками алыми над головой машут — а когда какому всаднику удается лоскут с шеста обрезать, тот скачет к ним, да к устам одной из красавиц приникает. А от невезучих да неловких — те девки спиной воротятся. Что не каждому из них нравится — ибо свистит кнут порой над головой их, приседают испуганно под хохот мужской.

Пятеро всадников всего — а шум такой, будто скоморохи поселились.

Поодаль, у чужих ворот, возница Нив на все это смотрит — и злиться на него не получается, ибо вид у него невеселый. Шапка — та о двух частей теперь, и держится кое-как на общей завязке поверх. Убрать бы такое позорище, а все одно — холодно, нельзя без шапки. Ну хоть до смерти не обидели, нетерпение на слуге вымещая — и то хорошо. Да и лицо не бито, что тоже бывает.

Один всадник наособицу стоит — я его и не сразу приметил, напротив солнца стоял. Шестым в этой братии был — он меня и углядел раньше всех, да коня вороного под собой ко мне повел. А там спешился шагов за двадцать, да кланялся уважительно, громовым голосом и веселье перекрыв.