Хотя куда уж тут радостней — главное, дело сделано, и внутри вместо тревожных терзаний воцарилось спокойствие. А вдруг не отбил бы меха на торгу?.. Что тогда бы стало?.. Нет, о таком и думать не хотелось. Конечно, хотелось и кроме соболей чего урвать — но все уж. Эх…

Соболей за обклад куртки спрятал, пока выбирались — а как вернулись, тихонечко выбрал себе местечко подальше, дабы не стоптали, пока золотые монеты за ракушки походные отсчитывали. Вернее, платили-то больше серебром — но считать в золоте удобнее. Оно с юга пришло — там десятками да сотнями счет идет. Куда удобнее, чем дюжины на пальцах высчитывать — да и монеты чеканят нынче такие же, как в южных пределах. Золотой — куда мельче, серебро и медь крупнее. Но даже за такой золотой — десяток серебра, что у нас, что у них. Ну а за серебро — сотня меди. Вот уж от чего кошели и раздувает.

— А теперь — чарку за здоровье воеводы, гостя его — княжича А-шалы и сына его!

— Могли бы и три чарки налить, — буркнул кто-то рядом.

Но голос этот потонул в радостном хоре.

В общем, после чарочки — пусть даже полученной одним из последних, зато из рук сотника, как и все — тревога совсем отпустила.

Вывалились мы из терема одним гуртом — радостные, пьяные, довольные. Ну а серебро и золото в карманах, как известно, лучше всяких рудознатцев чуют извозчики — каковые на облучках полудюжины саней уже стояли подле выхода, в полушубки овчинные кутаясь да нас дожидаясь. Ночи ведь пошли холодные — а Остров совсем не маленький, да речными ветрами любим. Пока пешком доберешься от дома воеводы до своего — промерзнешь весь.

Вот и с радостным ором начали штурмовать воины те сани, забираясь на скамьи с мехами, и только потом про цены договариваясь.

Просили много — но ежели двоим-четверым ехать, да помня, что деньги не последние, то получалось терпимо — вот и принялись отъезжать конные сани от терема.

Нас две дюжины, да саней половина дюжины — вроде всем бы и уехать, ежели по четверо. Да не выходило так — кто на дальнем постоялом дворе устроился, у кого свое подворье. Не хватало на все пути этих саней — хоть как кучкуйся и договаривайся. В общем, часть пешком все-таки направилась.

Тем удивительнее, что одна санная подвода все-таки оставалась стоять пустой.

— А что, отец, много ли просишь до зеленого переулка? — Спросил я у закутавшегося в черные меха мужичка, сутулого и злого — только глаза и видны сверкающие.

— Золотой! — Каркнул он как тот ворон.

— Отец, ты чего? Какой золотой⁈ — Возмутился я в голос, оглядывая неказистую подводу и грустную лошадку, в нее впряженную.