— Денег нет — так пешком иди!

— Вер, айда до перекрестка — там завсегда подводы стоят! — Окликнули меня. — И не больше сорока медяков возьмут, а не как этот скорбный умишком!

— Нет, подожди, — возмутился я, махнув знакомцам рукой, чтобы шли без меня. — Золотой? Скажешь, мы себя не щадили, кровь проливали, со зверем дрались, чтобы ты потом раз — на лошадке прокатил, да себе забрал?

— А у вас этого золота мало что ли? — С досадой произнес возница. — Без счета с утра кутите, я ли не вижу! На трех подводах бочки с вином привезли да мясо! А на крытой бричке девок срамных у дальнего входа ссадить распорядились — так бричка в снегу застряла, и те срамницы в обход забора бегали!

— Так то не мы празднуем, а воевода и князь, что у него в гостях. Счастье у них — у князя сын родился. А мы — люди маленькие, с утра в сенях прождали. — С укоризной произнес я, глядя, как уходят воины из отряда все дальше и дальше.

— Сын родился — и девок звать? Это где такое видано?

— Так поют те диво хорошо. Вот душой и отдыхают.

— Ну-ну. — Фыркнул возница.

— Так что не прав ты, отец. Нельзя с одних за других требовать. Ну какой золотой?

— Ну… Пять серебром.

— Охолони, родной! Ушли уж все, один я перед тобой. — Показал я рукой, что только со стороны терема за нами смотрят люди воеводы, которым никуда торопиться и не надо — дома они.

— Ну… Три монеты серебром.

— Бери один серебряный, пока я добрый. Дом Вары на зеленом переулке знаешь? Последний, на отшибе стоит, где к выселкам дорога.

— Ну, знаю. — Настороженно сказал он. — А чего спрашиваешь?

— Так мне туда и надо. Живу я там.

— Так тебе туда надо, не мне.

— То есть, как узнал ты про дом Вары — так и не захотел к ней ехать даже за целую серебряную монету? — Прищурился я. — Так мне ей передать?

— Ты это… Человек добрый, чего это мне — угрожаешь, али что?.. — Осторожно спросил возница.

— Чудак-человек. — Фыркнул я. — Разве то угроза? Не хочешь — не едь. Но когда я мерзлый домой приду — она ведь спросит, отчего так. А я молчать не стану.

— Да садись уже, садись! — Разозленно тряхнул возница вожжами, и оживившаяся лошадка перебрала копытами. — В меха заворачивайся, да мигом домчу. Что я — без понимания, в такой холод, да пешком.

С крыльца донесся громкий смех — голос наш ночной порой далеко разносился, так что слышали они все. И воспитание возницы-скупердяя, видимо, пришлось им по нраву.

— Сразу видно — человек ты с пониманием. — Споро устраивался я, обустраивая себе местечко.

А там и сани понемногу начали ход набирать.

Холодные меха поначалу только тепло отнимали, но потом стало тепло и хорошо. Да еще и чарочка по телу разошлась — совсем лепо стало. И яркие звезды на черном небе радовали, и луна над рекой взошедшая — красоткой казалась, хоть и побаиваются ее в этих краях. А главное, что грело — меха соболиные под подкладом спрятанные.