С трудом удаётся открыть глаза. Вокруг, цепляясь за спинки нар, кряхтя и постанывая, просыпается народ. В валенки вчера насыпало изрядно снега, а снять их нельзя, холодно. Печурка тепла даёт мало, экономят дрова. Сосульки не висят над нами и то хорошо. Изо рта вырываются струйки пара. Если вечером бараки хоть как-то прогреваются или кажутся тёплыми после работы на морозе, то к утру становится совсем зябко.
Через одну кровать от меня, странно задрав голову, лежит мужик, всклокоченная бородёнка смотрит в потолок, глаза прикрыты. Неужели не слышал, когда нас будить стали? Его сосед, тоже обратил внимание на странную неподвижность. Он пощупал руку мужика, приложил ладонь к шее и печально покачал головой.
— Готов…
Более не обращая на него внимания, идёт к выходу. Собираемся и мы, позже конвоиры заберут труп. Пашка нервно косится на умершего.
— Не гляди, — я взял его за руку, уводя от нар.
Норму мы вчера не выполнили: мне триста грамм хлеба, Паше и Васе того меньше. Бывший студент бережно, над тарелкой, чтобы не просыпалось и крошки, ломает свой кусочек, размачивая в супе. Так вкуснее. Долго, тщательно пережёвывает каждый глоточек баланды.
Я огляделся вокруг: кто жевал свой паёк хлеба, запивая супом, почти давясь, от голода откусывая большими ломтями; кто-то, наоборот, подолгу смаковал свою порцию, рассасывая хлеб во рту, словно конфету, и, жмурясь от удовольствия, подбирал со стола оброненные крошки заскорузлыми пальцами, затем отправляя их в рот. Это единственный момент, когда люди почти счастливы и хоть на пару часов сыты.
Сегодня нас отсылают на прииск, Пашка и Вася снова идут валить лес. Лёгкая работа, для «доходяг».
Нас делят на пятёрки, записывая фамилии. Работа с золотом, вдруг уворуем у родного края крупинку. Рядом собирается конвой, недовольно поглядывая в нашу сторону. Им, небось, тоже не улыбается часов четырнадцать мёрзнуть у шахты.
Дорога долгая, а потому нас стараются поскорее отправить. Открываются ворота, рядом идёт охрана с собаками — злобными тварями, что готовы вцепиться в глотку по первому приказу хозяина, они обучены убивать.
Со мной в шеренге примостился Григорий, за ним Миша.
— Как ты выдерживаешь работу на шахте? — спросил я у Гриши.
Он печально улыбнулся:
— Захочешь есть и не то осилишь. Меня переводили на лёгкий труд, а там и пайка другая, чуть не околел с голодухи, сам попросился обратно.
Я вспомнил измождённый вид Васи. Долго ли протянет он здесь? Сумеет ли дожить до освобождения? А Пашка?
Широкая тропа вьётся над ручьём, странно, но я ощущаю его силу, будто он зовёт меня. Я долго не был у воды, может, поэтому и обострилась чуйка?