Солнце уже опустилось к горизонту, ущелье затопила тьма. Наверху горят фонари, едва освещая спуск. В руднике зажигают специальные лампы, прозванные шахтёрами давным-давно «Благодетельницами», за то, что не позволяли взрываться скапливающемуся на рудниках метану. Дело в их устройстве — сам фитиль и бензиновая горелка заключены в стеклянный цилиндр, который защищён металлической сеткой и колпаком.
Пока конвоиры отвлеклись, мы побросали тележки, переводя дух.
— Долго ещё? — сипит Миша. Лицо его побледнело, со лба сочился пот, роскошные усы обвисли.
Рядом усмехнулся Гриша:
— А это как начальник скажет. Может и полночи продержать. Идут! — толкнул он нас, завидя часовых.
Мы снова похватали лопаты, принявшись грузить породу.
— Шибче, шибче, окаянные! — подгоняет нас бригадир, такой же зек, Дьяков. Неприятный тип, глазки маленькие, злые и бегают постоянно, точно он врёт каждую секунду. За какие заслуги выбился в бригадиры? Хотя… Догадаться нетрудно. Людям жестоким, почему-то особенно требуются прихвостни и подпевалы, кто будет оправдывать их самые мерзотные поступки.
Я украдкой наблюдаю за остальными и невольно поражаюсь силе человеческого духа. Как эти едва живые люди могут работать по четырнадцать часов? Природа не обделила меня силой, но чувствую себя хлипким мальчишкой, после дня на шахте.
Где-то наверху слышен металлический звон.
— Стой! — кричит бригадир, — всё на сегодня.
Мы ссыпаем руду из телег, заволакиваем их наверх, сдаём после осмотра. За поломанную тележку зека ждёт расправа, хорошо, если карцер, а могут и расстрелять.
И снова бредём обратно, по тёмному ущелью, куда даже луна не отваживается заглядывать. Тишина, слышно лишь дыхание людей. Дорога кажется бесконечной, и каждый шаг — победой. Ворота! Как же я был рад их видеть. Это значит еда и короткий сон.
Во дворе мы заметили троих военных, что держались надменно, а Чигуров явно лебезил перед ними.
— Это кто? — толкнул я в бок Григория.
Тот, проследив за моим взглядом, нахмурился.
— Из НКВД. Они приезжают иногда. Чистить ряды зеков. Сегодня им принесут спирта и тушёнки, ночью эти… — Гриша пожевал губами, заметив поблизости конвоира, — будут просматривать наши дела, под водку и закуску. А завтра зачитают расстрельные списки.
Пашка уже был в бараке, когда мы, наконец, добрались до него.
— Дядь Егор, — в глазах мальчишки светилась радость, — вы пришли, — и облегчение. Несладко мальцу здесь.
— Обижал кто?
— Не, — тряхнул он головой, — говорили, сорвался один на прииске. Я вот… боялся.
Понимающе кивнул:
— Не боись, нас так просто не возьмёшь.