Я рассекла ему висок и повязку на глазах. И мир качнуло, дёрнуло. Камни опять ударили в спину. Рядом рассыпались брыски из разбитой банки. Сквозь вату тошноты и шока пробивалось:
— Тихо… тихо.
Кайнорт распластал и удерживал меня шестью лапами. Крылья за его спиной закрыли небо.
— Ты убита, потому что вышла из себя.
— Это не честно: ты меня увидел.
— А кто стащил повязку?
Я села с его помощью, отползла к шару и бросила наушник на лёд. По спине словно прокатилась тележка с каменоломни. Какой провал. Бритц был слеп, а я не только не воспользовалась, но и сама же ему помогла. Мне на колени легла фляга из гидриллия. Вернув портупею на пояс, а керамбит в рукав, Кайнорт опустился на камень неподалёку. В свете тлеющих брысок его глаза казались хрустальными лупами. Как у стеклянной кошки.
— Допивай всё. И зажми льдинку в ладони, ты порезалась. Расскажу кое-что об «общественном договоре» с эзерами. Я ещё помню, как это было. Без этих вот всех, — он поводил рукой в воздухе, — криоспреев, медполисов и режима отдыха для доноров. Тогда наши рабы считались кем-то вроде скотины. Они умирали от холода, их сбивали карфлайты, разили болезни, голод и непосильная работа. Умирали совсем молодыми. Трупы не убирали, их просто накрывали брезентом или стряхивали на обочину и засыпали известью. Если раб ломал шею, спускаясь в шахту, или подхватывал пневмонию, или обваривался кипятком — хозяин похуже отвозил его на эвтаназию на ближайшую бойню. Хозяин получше заказывал эвтаназию на дом. У нас с братом была гувернантка-шчера. Редкое в те времена сокровище. Перелом бедра: на неё упал новый рояль. Звучит, да?.. Мы так плакали… Шчера продолжала учить нас сольфеджио, лёжа в постели, пока спустя неделю не начался некроз тканей. Отец ходил сам не свой. Даже спросил однажды за завтраком: «Детки, а не повременить ли нам с каникулами в горах? Тогда, может, и не придётся звонить на бойню». — Кайнорт сделал паузу и смотрел на меня в упор, пока не убедился, что я действительно поняла, чем всё закончилось. — Гораздо, гораздо позже я вдруг обнаружил, что ненавижу горы и сольфеджио.
Тошнота сворачивала внутренности.
— С тех пор хоть что-то изменилось?
— Да, разумеется, — быстро ответил Кайнорт. — Трупы теперь убирают.
— Зачем мне это знать? Все эти ужасы.
— Чтобы не рассчитывать на здравомыслие эзеров, кровоточа и не имея под рукой керамбита. Большинство из нас на пороге перелома, но ещё не за ним. Для эзеров ты, Ула, — уже, может быть, не вещь, но всё ещё собственность. Уже не скотина, но каста второго сорта.
— Но ты понимаешь… Ты ведь понимаешь, что так нельзя?