За спиной на край болота выкатилась свора.
Гордеев обернулся. Собаки метались по берегу, и лай у них сбился, стал растерянный, бабий, как у деревенских на пожаре. Одна гончая сунулась в воду и тут же выскочила обратно. Другая села и заскулила. Запах кончался у воды, а дальше была топь, и про топь собаки знали ровно то же, что и любой нормальный человек.
Гордеев отвернулся и пошёл дальше, стараясь ставить ногу точно туда, куда только что ставил её идущий впереди.
Уже на той стороне, на песчаной гриве с чахлыми соснами, взвод повалился на землю и пересчитался. Все до одного: мокрые до подмышек, чёрные от грязи, а винтовки сухие — их несли над головой.
Клоп тоже был цел. Его через болото пронёс Кержаков. Клоп шёл перед фельдфебелем, и фельдфебель, получив приказ держаться за впереди идущего, взял его за шиворот и держался за него так надёжно, что в глубоких местах Клоп ехал поверх воды, болтая ногами, как котёнок. Теперь он сидел на песке сухой по пояс, единственный во всём взводе, и сам не знал, как к этому относиться, но минут через пять уже рассказывал соседям, что прошёл топь, как апостол Пётр по водам, только Пётр усомнился и намок.
— Приказано было держаться, — объяснил Кержаков, выливая воду из сапога. — Я держался.
Следом взялись за пиявок. Прусские пиявки оказались жирные, неторопливые и, как всё в этой стране, основательные. Бородатый запасной из-под Костромы отодрал одну от собственного пуза, рассмотрел и сказал, что в Кинешме за такую в аптеке пятак берут, а тут даром, так что хоть в этом немец не обманул.
Рыжий запасной с левого фланга разглядывал свою босую ногу, белую и сморщенную, как у утопленника. Сапог болото взяло насовсем, вместе с портянкой. Кержаков осмотрел ногу, как осматривают недостачу казённого имущества.
— Левый, — сказал он. — Записать, ваше благородие?
— Запиши: перешёл к неприятелю, — сказал Гордеев.
Кержаков подумал и кивнул. Так ведь и запишет.
Тихоня вдруг негромко свистнул.
На краю гривы, в трёх шагах от него, мокрая, с прилипшей к рёбрам шерстью, стояла собака. Молодая гончая сука, пёстрая, вислоухая, с белым пятном на лбу. Одно ухо было свежепорвано, наискось, до половины, и ещё кровило: на старой гати хватало коряг. Лаять она не лаяла. Стояла, поджав хвост, и смотрела виновато, как собака, которая натворила дел по собственному почину и теперь не знает, побьют или накормят.
Из всей своры она одна полезла в топь и прошла по их следу через всё болото.
— Waldtraut von der Heidegrund, — сказала Ханна сквозь зубы, как сплюнула.
Гордеев разобрал «фон» и по голосу понял, чья это сука. Дворянство у неё было, пожалуй, постарше ветлугинского.