Кессель посмотрел на мальчика. Сын управляющего. Семнадцать лет, чистое лицо, глаза годовалого выжлеца, которого ещё ни разу не били. Такая верность приятна и, как всякая верность, немного утомительна.
— Посмотрим, Пауль, — сказал он. — Крамм, что твои собаки?
Крамм поднял голову от выжловки.
— Сегодня у Старой гати взяли конный след, — сказал он. — Десять, двенадцать лошадей. Маленькие копыта, некованые есть. Не драгуны.
Ротмистр фон Кессель поставил бокал, и скука сошла с его лица, как пена с кружки.
— Казаки, — сказал он. — Ну что ж. Эти хотя бы ездят верхом. Рассвет в пять, господа. Пауль едет с нами.
Ленц вспыхнул так, что стал похож на фонарь. Брандт тяжело вздохнул и пошёл искать новую шину.
Когда все разошлись, Кессель ещё долго сидел у камина и смотрел на огонь. Он думал о кабане, который уходил по льду. Кабана он взял на четвёртую зиму, и это был лучший день в его жизни, лучше свадьбы сестры и лучше первого офицерского чина.
Неужели во всей этой огромной русской армии, думал он, нет ни одного человека, который знает, куда идёт?
Это было бы интересно.
* * *
Взвод вышел за час до рассвета.
Шли тихо. Не совсем так, как хотелось бы Гордееву, но уже не как скобяная лавка. Котелки не гремели, фляги не булькали, лопатки, наточенные до свиста, висели в чехлах, обмотанные сеном. Слышно было одного Кержакова, но Кержакова было бы слышно и босиком.
Впереди шёл Тихоня. А рядом с Тихоней, в трёх шагах, шла Ханна. Формально во втором ряду. По сути впереди. Гордеев посмотрел ей в спину и признал про себя, что честно проиграл спор у колодца. Правда, спорили они там долго, и в какой-то момент он перестал понимать, о чём именно.
За Орлау начался лес. Сначала светлый, сосновый, прозрачный, с ровными прусскими просеками и столбиками с номерами кварталов, теми самыми, что были на карте. Потом темнее. Потом пошли ели, и под ногами захлюпало. Туман лежал в низинах белыми полотнами, как вчерашний перельмановский дым, только без вишни.
Часа через два Тихоня вдруг остановился и поднял руку.
Взвод замер. Даже Кержаков замер, и стало по-настоящему тихо. Капало с елей. Где-то стучал дятел.
И издалека, с севера, из-за леса и тумана, донёсся звук.
Сначала одиночный, тонкий, похожий на плач. Потом другой, ниже. Потом сразу много, вразнобой и друг поверх друга, заливисто, страстно, с визгом. И поверх всего этого — длинный медный голос рога.
Гончие шли по следу.
Гордеев никогда не ходил на охоту с собаками. Но тело Ветлугина ходило, и оно знало этот звук: так свора берёт зверя, когда ему уже не уйти. По спине прошёл холод.