Всё.
Старая Хека, выскочившая из темноты к колесу, обнюхала траву там, где лежал её хозяин, подняла морду и коротко взвыла. Тяпка, вылетевшая следом с порога мельницы, остановилась в двух шагах от неё. Собаки посмотрели друг на друга. Хека не зарычала. Тяпка тоже. Потом старая гончая повернулась и ушла за людьми в лес.
* * *
Ханна была жива.
Пуля вошла в плечо, выше ключицы, и вышла сзади. Кость, кажется, не задела. Прохор прибежал со своей аптечкой и стал бинтовать её прямо там, у колеса, в лунном свете, а Ханна сидела, привалившись к колесу, и смотрела на лес. Туда, куда унесли Кесселя.
Она не плакала. Лицо у неё было серое, а губы сжаты так, что побелели.
Гордеев сел рядом с ней на мокрую траву. Его рука тоже кровоточила, и Прохор, закончив с Ханной, молча взялся за него.
Ханна посмотрела на него. Потом на свои руки. Потом снова на лес.
Она не получила своего. Он стоял в тридцати шагах, она выстрелила, а он шагнул. И его унесли живым, с лицом, разрубленным от подбородка до виска.
Гордеев понимал, что она думает. Знал, что обещал ей тогда, у Вальдкесселя, с пальцем на карте. «Später». Потом. И знал, что «потом» так и не наступило. Ни для неё, ни для него.
Когда Прохор кончил бинтовать барина и выпрямился, он посмотрел на опушку. Туда, где только что стоял на колене седой старик с карабином. Старик был ещё там. На самой опушке, у первых деревьев. Он остановился, будто что-то забыл, и обернулся.
Они посмотрели друг на друга через луг. Прохор и Брандт. Два старых слуги. Два денщика при двух господах. Один с бинтом в руке, другой с карабином. Один в солдатской шинели, другой в сюртуке.
Никто из них не сказал ни слова. Не поднял руки. Не кивнул.
Потом Брандт повернулся и ушёл в лес.
* * *
До рассвета никто не спал. Перевязывали. Считали патроны. Кержаков сидел у двери мельницы, огромный, с рассечённой бровью, и тихо, монотонно читал над кем-то, кто лежал рядом с ним, укрытый шинелью. Гордеев не стал подходить и спрашивать, над кем.
Перед рассветом над прудом и над лугом поднялся туман.
А с первым светом, из этого тумана, с юга, с той стороны, куда они шли, донеслись звуки.
Конский храп. Звяканье удил. И голоса. Негромкие, хриплые, ленивые. Кто-то кого-то спрашивал, где тут, мать его, переправа. Кто-то отвечал, длинно, затейливо, в три этажа, так, как не умеют отвечать ни немцы, ни мазуры, ни поляки. Так, как умеют только на одном языке.
Гордеев встал. Рука горела под бинтом. Он стоял и слушал.
Из тумана выехал всадник. Бородатый, в папахе, с пикой у стремени и с карабином за спиной. Увидел мельницу. Увидел людей у мельницы, грязных, в еловых ветках, с лопатами. Схватился за карабин.