* * *
Они пришли в полночь.
Сначала собаки. Голоса из леса, с той стороны, откуда пришла рота, по их следу. Хриплый, басовитый, усталый голос старой Хеки и ещё два или три других, незнакомых, молодых. Потом голоса затихли. Резко, разом, будто собак взяли на сворки. Потом тишина. Долгая. Луна вышла из-за облака, маленькая, ущербная, и поляна перед мельницей стала серой, а пруд чёрным.
Потом в лесу треснула ветка. Ещё одна. Справа. Слева.
Гордеев лежал на плотине рядом с Сафиным и смотрел на опушку.
— Перельман, — сказал он вполголоса. — Давай.
На той стороне пруда, в ольхе, далеко, шагах в двухстах, вспыхнул огонёк. Погас. А через минуту над ольхой поднялся белый дым, густой, тяжёлый, и пополз по воде. Ветер был с той стороны, и Гордеев почувствовал запах. Вишня.
В лесу закричали. Коротко, по-немецки. Кто-то засвистел в свисток. И Гордеев увидел, как из-за деревьев на опушке выходят тени, одна за другой, и, пригибаясь, бегут туда, налево, вдоль пруда, к ольхе, к дыму. Пять. Десять. Пятнадцать. Лесники в куртках, ландштурм в касках. Бегут в камыш. В воду. В ту самую топкую полосу между лесом и прудом, где по колено, а потом по пояс.
— Сафин, — сказал Гордеев.
«Гульнара» ударила с плотины.
Длинно. Вдоль берега, по камышу, слева направо, туда, где тени шли по колено в воде к вишнёвому дыму. Тени легли. Кто-то закричал. С чердака мельницы ударили винтовки Тихони и его стрелков. Из ольхи у плотины, где лежали свои, залпом. Камыш у пруда закипел.
А Гордеев смотрел направо.
Потому что знал: не все пошли на дым. Не мог Кессель пойти на дым. Он слишком хороший охотник. Охотник, который знает, на что идёт зверь, сам на эту приманку не пойдёт. Он пошлёт загонщиков. А сам встанет на номер.
Справа, на мокром лугу ниже плотины, вдоль ручья, шевельнулась трава.
— Грачёв! — крикнул Гордеев. — Справа! Ручей!
Они вышли из ручья. Прямо из воды, из-под плотины, человек двадцать. Тихо, без крика, без выстрела, по колено в воде, по берегу, и сразу, в несколько прыжков, к мельнице. Это был не ландштурм. Это были другие. Лесники в зелёных куртках, с охотничьими ружьями, с ножами. И впереди всех огромная фигура, которая бежала, как бегает медведь, тяжело и очень быстро.
Куно.
Дальше было то, что потом нельзя рассказать по порядку.
Двор мельницы между жерновами, сараем и стеной. Лунный свет и тень, тень и лунный свет. Выстрелы в упор, вспышки, после которых ничего не видно. Кто-то кричит по-немецки, кто-то по-русски, кто-то просто кричит. Удар. Хруст. Грачёв, который стоит за жерновом и бьёт кого-то лопаткой, раз за разом, молча. Зимин, который стреляет из револьвера, держа его двумя руками, как держат в тире, и промахивается, и стреляет снова. Сомов, который сцепился с лесником на земле, в грязи, и они катаются, и непонятно, кто кого. Кержаков.