— Род Зеленой Листвы, от имени всех детей Эрлика, — произнес он, — подтверждает договоренность с боярином Осетровским…

Токтон протянул мне руку поверх лежавшей на столе в моем тереме медвежьей шкуры:

— Я, Токтон, сын Киша, из рода Зеленой Листвы, от имени всех детей Эрлика клянусь хранить мир между нами и боярином Осетровским и всеми его людьми, не нападать первым на них, не помогать его врагам, если они не являются нашими врагами, помогать ему против его врагов, если они наши общие враги, и призываю в свидетели моей клятвы отца нашего, Эрлик-хана, да будет клятва моя принята и путь молния поразит меня, если я нарушу обещанное.

Где-то над нами глухо пророкотал гром. Вроде как и обычное дело в конце мая, да вот только я мог бы поклясться, что на небе, когда мы входили в терем, не было ни облачка до самого горизонта.

Эрлик-хан принял клятву своих детей.

В отличие от дьявола, Эрлик не был только злокозненной сущностью, как я уже говорил, помимо оборотней, он создал также медведей и коров, а также следил за соблюдением клятв, в особенности — данных его именем.

Я вздохнул — мысленно, чтобы не показывать нерешительность — и поднял руку. Из-за моей спины на медвежью шкуру положили икону святого Николая. Ту самую, которую я отобрал у бившего ее кнутом — вон, до сих пор след на лице — и за которую ко мне пришел сам святой Николай в облике смешного пасечника с мешком сушеных груш. Именем Эрлика мне клясться не по чину и не по вере, а лучшего поручителя, чем святой, я и не знаю…

— Я, Викентий, сын Георгия, из рода Осетровских, от имени всех моих людей…

2

В общем, отбиться от довеска в лице волкодевочки мне не удалось. Плюс Токтон навязал мне в свиту двух своих оборотней, мол, так ему спокойнее будет, он будет точно знать, что со мной все в порядке. Рад за его уверенность в том, что два оборотня могут спасти меня от всей силы русского царя, но, блин, с чего это он покупает свое спокойствие за мой счет? Я-то как раз занервничал, не зная, как оборотни притрутся к моим стрельцам, с которыми совсем недавно грызлись насмерть.

Кстати, на удивление — мирно. Видимо, это для меня, как жителя двадцать первого века, раз враг — то уж навсегда, до сих пор ссоры между сторонниками красных и сторонниками белых идут. А в семнадцатом веке все проще — вчера враги, сегодня союзники, дело житейское.

Мне больше геморроя создали мои собственные люди.

3

— Викешенька, я хочу с тобой поехать.

— Зачем? — устало спросил я. Потому что это пожелание я слышал уже… семнадцатый раз, да. Моя любимая скоморошенька, судя по всему, слишком буквально поняла слова «…прилепится к жене своей и будут двое одна плоть» и не собиралась отцепляться от меня вообще никогда. Как я не пытался доказать, что здесь имеется в виду совершенно конкретное обстоятельство, из тех, что происходят между двумя людьми в спальне за закрытыми дверями. И то после свадьбы.