В 93 году Гротвино, в отличие от других таких же населённых пунктов империи, всё ещё хранило облик образцового наукограда. Улицы оставались красивыми и чистыми, а аккуратные дома улучшенной планировки словно звали жить в них тех, кто ценит тишину и возможность думать.
Но когда государство ослабило контроль и рыночные отношения стали набирать силу, в городе начали происходить перемены — тихие, почти незаметные, но оттого ещё более непонятные населению. Они заявляли о себе не громкими лозунгами, а будничными деталями: в витринах появлялись новые вывески с непривычными названиями, в разговорах всё чаще звучало слово «кооператив». На автобусных остановках теперь обсуждали не только сроки сдачи отчётов, но и цены на картошку, а в коридорах ИФМЭ можно было услышать осторожные разговоры о поиске дополнительного заработка. В воздухе витало то особое напряжение, которое бывает на пороге чего-то неизведанного.
Но сердцем городской жизни по-прежнему оставался просторный Дом культуры «Гравитон». По выходным там устраивали концерты самодеятельности, в фойе висели стенды с портретами ведущих сотрудников института и графиками выполнения научных планов. Однако на стыке эпох под крышей «Гравитона» распахнул двери кооперативный ресторан «Физик». Впрочем, «ресторан» — слишком пышное слово для этого места, как парадный фрак на человеке, привыкшем к рабочей робе. На деле заведение состояло из нескольких комнат, явно не предназначенных для общепита: их просто переоборудовали, поставив столы и повесив на стены старые плакаты с формулами, оставшиеся от читавшихся здесь лекций. Низкие потолки нависали над головами, стесняя мысли не меньше, чем пространство, а тесноватые проходы заставляли невольно втягивать плечи и двигаться с осторожностью, будто даже здесь, среди тарелок и графинов, требовалось соблюдать особую дисциплину. Столы были сдвинуты кое-как — временное пристанище, где не думают об уюте, а просто пытаются разместить всех, кому есть о чём поговорить.
И всё же «Физик» пользовался популярностью. В городе науки жили люди особого склада: для них ценность места определялась не блеском отделки, а возможностью говорить о главном. Формула, небрежно выведенная на салфетке в момент озарения, значила здесь куда больше, чем нарядные драпировки, а спор о законах мироздания увлекал сильнее любой светской беседы. В этой неказистой обстановке учёные находили то, что искали, — пространство, где можно было оставаться собой и говорить без оглядки на условности. Даже официант, молодой парень с растерянным взглядом, казался здесь частью общего ритуала: он не столько обслуживал, сколько наблюдал, будто пытался запомнить, как выглядит настоящая наука вблизи.