И вот — завтра садка.

Это значило: завод Стрешнева, который я весь восемьдесят первый держал в режиме «маленькой мастерской с малой выпечкой и непонятной перспективой», переходит на серийное производство. По плану весеннего сезона — двенадцать партий до ноября, в каждой по сорок тысяч кирпичей при полной загрузке, итого пятьсот тысяч. На сегодняшнюю первую — три тысячи, по пятьсот в каждой из шести камер. Это пробная.

Самое важное в первой пробной партии — процент отбраковки.

Я посмотрел на Сычёва.

— Я завтра на завод. Уеду рано утром, вернусь в среду к ночи. Возможно — четверг утром.

— Хорошо. На четверг — заседание Комиссии по освещению, перенести или сделать без вас?

— Сделайте без меня. Кашин знает повестку, я с ним разговаривал на прошлой неделе. Я в четверг к вечеру ознакомлюсь с протоколом.

— Хорошо.

Сычёв постоял ещё несколько секунд у косяка, потом отступил, забрал хомутовский конверт со стола (он всегда забирает, чтоб подшить в специальную заводскую папку — Сычёв ведёт отдельную папку по заводу с весны, с моего разрешения).

В дверях обернулся.

— Павел Андреевич. Всё-таки печь Хофмана?

— Хофмана. Кольцевая, шесть камер.

— Я в Казани в семьдесят шестом видел такую же на старом заводе — тогда у Морозкина-старшего трое детей погибли при первом обжиге, дымоход был неправильно выведен, угар пошёл вниз. Пожалуйста, у Тихонова обжиг проверьте лично — старики в этом деле строгие, но иногда новое не дочерчивают.

— Илья Иваныч начнёт обжиг во вторник вечером, мы с ним всё перед началом перепроверим. Спасибо за напоминание, Фёдор Игнатьич.

Сычёв молча вышел.

Я открыл зелёную тетрадь, сделал короткую запись:«14 марта. Письмо от Хомутова. Первая серийная партия — завтра садка, среда обжиг. Еду. Это первый производственный шаг после зимней паузы. Завод выходит на штатный режим» .

Потом позвал Прохора.

Прохор зашёл с улицы, шапка под мышкой, нос с морозинкой — у него с утра обход по нижней Соборной, он в марте докладывает мне каждый день о том, кто стоял у вестника управы накануне.

— Барин?

— Я завтра на завод. Двое суток. Собери дорожный набор — два меховых, термос с чаем, калач на дорогу, из ящика возьми ту перевязь с инструментами, что Хомутов мне в декабре передал на хранение. И сапоги тёплые, не вчерашние.

— Сделаю, барин. Андрею Иванычу что-нибудь возьмёте?

— А что бы ты повёз?

Прохор подумал, наклонил голову набок — у него такой жест, когда он перебирает в голове несколько вариантов.

— Барин. У вас в кабинете на этажерке стоит банка малинового варенья, что Михаил Петрович в Казани подарил неделю назад. Если бы можно было, я бы её повёз. Хомутов малиновое варенье любит. Мне Никифор-приказчик его говорил, и в декабре, когда мы в позапрошлый раз туда ездили, у Хомутова в кабинете на подоконнике стояли пять банок собственного, но они уже все были тёмные, прошлогоднего сезона. У него свежее только летом будет.