Я невольно улыбнулся в бороду.

— Прохор. Малиновое варенье — это банка от Михаила Петровича, она у меня в особом счёте. Не для дороги.

— Понял, барин. Виноват.

— Не виноват. Соображение твоё правильное — Хомутову везти нужно что-то от руки, не казённое. Калач возьмём. Глафира с пяти утра встаёт ради хлеба, в её калачах с тмином Хомутов в декабре особое чтото нашёл, ел три штуки и приговаривал.

— Я с пяти у неё буду, барин. Скажу — два калача, один свежий, один на завтра в дорогу.

— Иди.

Прохор вышел.

Я ещё немного сидел над столом. Хомутовское письмо забрал Сычёв, но я его читал в голове ещё раз.«Если хотите быть на партии, приезжайте утром во вторник» . Хомутов меня на первую серийную партию приглашал бы и без письма, я знал — это его манера: всё важное оформлять в записке, чтобы у меня в руке была бумага, а не услышанное от посыльного. У меня к Хомутову за восемьдесят первый сложилось то ровное профессиональное доверие, которое в моей прежней работе было редкостью даже с подрядчиками, на которых я работал годами. Хомутов работал не так, как работают купеческие подрядчики — с надбавкой себе, с контр-приёмом, с тенью у меня на пленку. Хомутов работал как инженер, для которого процесс — главное, и от того, что процесс шёл правильно, у него внутри было удовлетворение. Это удовлетворение я в нём за полтора года не разрушил ни одной несвоевременной просьбой. Это, наверное, и было главное условие нашей работы.

Завтра — первая партия.

В пять часов утра во вторник пятнадцатого марта я с Ерофеем выехал из Бережанска по Заводской дороге. Дорога идёт через лес — двенадцать вёрст, час с четвертью на санях при хорошей колее. К половине седьмого мы были у проходной завода.

Завод представал в новом виде. С декабря, когда я был здесь в последний раз, кольцевая печь была готова на шестьдесят процентов — обожжённый кожух уже стоял, дымоход и три камеры из шести не закрыты, своды свежие, голые. Сейчас — печь полная, целая, чёрная от копоти после первых нагревов на просушку (Хомутов в феврале три раза пробно нагревал, чтобы проверить тягу). Всё на местах. Над высокой чёрной трубой — тонкая струйка дыма ровного цвета: финальный прогрев перед садкой.

Хомутов встретил у проходной. Поверх обычного сюртука — рабочий тулуп, поверх тулупа — заводской фартук из плотной парусины, чёрный от копоти. Лицо красное от мороза и от близкого жара печи; в этом красном цвете глаза у него казались ярче, чем обычно.

— Павел Андреевич. С приездом.

— Здравствуйте, Александр Васильич.

С ним — двое.Тихонов Илья Иваныч , мастер обжига, — пятидесяти лет, сухой, седоусый, в простой посконной куртке с латаными локтями (он у меня с т.2 как старший рабочий — двадцатилетний обжиговый стаж в Казани, на старом заводе у Брянцева; перешёл к Хомутову в апреле восемьдесят первого по моему приглашению). ИНикифор , заводской приказчик — тот самый, которого Прохор знает по предыдущим поездкам. Никифор моложе, лет двадцать восемь, в добротном суконном сюртуке поверх рубахи, с конторской книжкой в руке.