В пятницу тридцатого января, к трём пополудни, Овсянников пришёл в управуодин .

Без помощников. Белозерцев и Кашкин в этот день дописывали предварительный акт у Ивашиных — Овсянников им оставил два экземпляра бланков и ушёл. К нам в управу он зашёл не по работе, а для того, о чём у чиновников особых поручений принято заходить в конце проверки: для неслужебного разговора.

Сычёв подал чай из своего маленького самовара в углу. Фарфоровый прибор с синей каймой — на двоих. Я — напротив Овсянникова, за своим столом. Между нами — стакан чаю у него в серебряном подстаканнике, стакан у меня в простом, моём, с чайной ложкой.

Некоторое время — о дороге. В Казани в этом году, сказал Овсянников, сугробы выше, чем в Бережанске: на Воскресенской улице в одном месте у стены дома насыпало почти до второго этажа, дворники этой недели еле справляются. У нас, в Бережанске, мне кажется, — он чуть помедлил, подбирая сравнение, — ровнее. Снег ложится, как если бы его специально кто-то распределял по городу.

— У нас фонарщики по расписанию, — сказал я. — Прохожие по привычке. Дворники у кого как. Сугробы — где чище метут.

— Это, Павел Андреевич, неожиданное наблюдение.

— Простое.

Он кивнул. Отпил чаю.

Потом — прямо, без подвода:

— Павел Андреевич. Такой порядок в трактирных делах не соответствует обычному представлению, которое у нас в Казани сложилось по двум недавним запросам на ваше имя. Разъясните — как.

Он сидел с ладонью у правого уха — подался чуть вперёд, слушал. Не ловушка. Не провокация. Прямой запрос человека, который хочет понять.

— Николай Петрович. Рассказываю без прикрас. У меня секретарь — Фёдор Игнатьич Сычёв. В управе он сорок первый год, с шестьдесят первого. Я его не учил; я его застал. Когда я пришёл в управу в семьдесят восьмом, у Сычёва уже была своя система. Я её не переделал — я в неё встроился. Дальше мы с ним работали так: каждый акт — две подписи, моя и полицейского пристава или свидетеля-гласного. Каждая ведомость — с датой подачи. За просрочку — внутренний выговор. Каждый трактирщик это знает и подаёт в срок. Каждая годовая подшивка начинается сводной таблицей на одной странице. Сводная — моя ввод, из служебной практики. Сычёвская основа — книга. Моя добавка — сводка. Вместе работает.

— И ваше отношение к Сычёву?

— Как к равному. Не как к подчинённому.

— Это — в уезде — редкость.

— Знаю.

Овсянников кивнул. Один раз, без выражения.

Я продолжал:

— Николай Петрович. Сычёвская аккуратность — она результат не моей требовательности, а его собственного достоинства. Он так работал с шестьдесят первого, просто его работу никто не замечал, потому что до моего прихода сюда никому не было нужно её замечать. Я — первый голова в Бережанске, для кого эта работа стала рабочим инструментом. Если бы не было Сычёва — никакая моя требовательность не построила бы то, что у вас за два дня сошлось.