— Это честно сказано.

— Это точно сказано.

Он чуть улыбнулся — не широко, одним углом рта. Отпил ещё чаю. В кабинете было тихо — Сычёв за стеной в приёмной не ходил, мелкие служители в управе в пятницу после обеда расходятся по своим местам, Прохор в передней дремал на табурете (Прохор в эту неделю не досыпал по ночам: чистил крыльцо за крыльцом).

Внутренне у меня шла вторая линия, параллельная разговору. Я думал о том, что такой порядок в уездных управах в моей памяти появится массово только через десять-двенадцать лет, после земской реформы следующего десятилетия. Сейчас, в восемьдесят втором, в уезде это не норма — это исключение. Овсянников за двадцать два года чиновничьей службы видит такое исключение, возможно, впервые. В его служебном опыте это похоже не на провинциальный хороший порядок, а на Петербург тридцатых годов при Канкрине: лёгкий бюрократический анахронизм, если понимать анахронизм в обратную сторону — не устарелость, а опережение. Сказать ему это я не могу. Но он и сам, кажется, это почувствовал — иначе не пришёл бы один, в пятницу, с прямым вопросом.

— Павел Андреевич.

— Слушаю.

— Мне двадцать второй год чиновничьей службы. Я думал, что меня уже ничем в уездах не удивишь. Вы — удивили. Я это отмечу в отчёте. Не в той части, которая предназначена для обвинения. Обвинения — не подтвердились. Первый пункт полностью закрою я.

— Благодарю, Николай Петрович.

— Не за что. Работа была в порядке, я это констатирую, а не делаю одолжение.

— Именно это я и ценю.

Он допил чай. Встал. Протянул руку — твёрдо, по-мужски, без нажима.

— До свидания, Павел Андреевич.

— До свидания, Николай Петрович.

Он вышел. Сычёв проводил его до передней, потом вернулся, унёс поднос. В кабинете остались мой остывший чай, его пустая чашка в подстаканнике, и — между нами — то спокойствие, которое бывает в кабинете после разговора, в котором оба участника сказали то, что думают, и оба услышали друг друга.

Овсянникова я не покорил. Я его не обаял. Он убедился бумагами. И это было главное, что я в эту пятницу вынес из разговора: если сохранить темп Сычёвской работы — таких Овсянниковых из Казани можно будет принимать в управе и впредь, и ни одного из них не нужно будет «покорять». Их убедят Сычёвские книги. Это и есть — система.

В понедельник первого февраля, с утренней почтой, Сычёв принёс мне копию подписанного протокола.

Две страницы, сухая канцелярская вёрстка. На полях — овальный штамп комиссии. Внизу — три подписи: Овсянникова, Белозерцева, Кашкина. Последние две — ровные и одинаково почтительные. Первая — размашистая, с чётким «Н» и уверенным росчерком.